— То-то, батько мой, — отвечала она; — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами.
Мы собрались опять.
Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком.
Разбойник объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не супротивляться, угрожая казнию в противном случае.
Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях, и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей.
«Каков мошенник!» — воскликнула комендантша. —
«Что смеет еще нам предлагать!
Выдти к нему на встречу и положить к ногам его знамена!
Ах он собачий сын!
Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего, слава богу, насмотрелись?
Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?»
— Кажется, не должно бы, — отвечал Иван Кузмич. — А слышно, элодей завладел уж многими крепостями. «
«Видно он в самом деле силен» — заметил Швабрин.
— А вот сейчас узнаем настоящую его силу — сказал комендант.
— Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара.
Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца, да прикажи Юлаю принести сюда плетей.
«Постой, Иван Кузмич» — сказала комендантша, вставая с места. — «Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается.
Да и я, правду сказать, не охотница до розыска.
Счастливо оставаться».
Пытка, в старину, так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия.
Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, — мысль не только неосновательная, но даже и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности.
Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая.
В наше же время никто не сумневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые.
Итак приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило.
Иван Игнатьич отправился за башкирцем, который сидел в анбаре под ключом у комендантши, и через несколько минут невольника привели в переднюю.
Комендант велел его к себе представить.
Башкирец с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся.
Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа ни ушей.
Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. —
«Эхе!» — сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. — «Да ты видно старый волк, побывал в наших капканах.
Ты знать не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка.
Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал?»
Старый башкирец молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия.
«Что же ты молчишь?» — продолжал Иван Кузмич: — «али бельмес по-русски не разумеешь?
Юлай, спроси-ка у него по вашему, кто его подослал в нашу крепость?»
Юлай повторил на татарском языке вопрос Ивана Кузмича.
Но башкирец глядел на него с тем же выражением, и не отвечал ни слова.
«Якши» — сказал комендант; — «ты у меня заговоришь.
Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат, да выстрочите ему спину.
Смотри ж, Юлай: хорошенько его!»
Два инвалида стали башкирца раздевать.
Лицо несчастного изобразило беспокойство.
Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми.
Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся: тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок. Когда вспомню, что это случилось на моем веку, и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.
Все были поражены. «Ну» — сказал комендант; — «видно нам от него толку не добиться.
Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем».
Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным.
«Что это с тобою сделалось?» — спросил изумленный комендант.
— Батюшки, беда!-отвечала Василиса Егоровна.
— Нижнеозерная взята сегодня утром.