Я воображал себя офицером гвардии, что по мнению моему было верьхом благополучия человеческого.
Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение.
День отъезду моему был назначен.
Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.
«Не забудь, Андрей Петрович», — сказала матушка — «поклониться и от меня князю Б.; я-дескать надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями».
— Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь.
— К какой стати стану я писать к князю Б.?
«Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши».
— Ну, а там что?
«Да ведь начальник Петрушин — князь Б.
Ведь Петруша записан в Семеновский полк».
— Записан!
А мне какое дело, что он записан?
Петруша в Петербург не поедет.
Чему научится он служа в Петербурге? мотать да повесничать?
Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии!
Где его пашпорт? подай его сюда.
Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою.
Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол, и начал свое письмо.
Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург?
Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно.
Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки, и подозвав меня, сказал:
«Вот тебе письмо к Андрею Карловичу P., моему старинному товарищу и другу.
Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».
Итак все мои блестящие надежды рушились!
Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной.
Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием.
Но спорить было нечего.
На другой день по утру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чамодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства.
Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне:
«Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье с нову, а честь с молоду».
Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей.
Надели на меня зайчий тулуп, а сверху лисью шубу.
Я сел в кибитку с Савельичем, и отправился в дорогу, обливаясь слезами.
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу.
Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам.
Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам.
Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах.
Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках.
Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом.
Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова, и предложил мне сыграть партию.
Я отказался по неумению.
Это показалось ему, невидимому, странным.
Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились.
Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, а стоит в трактире.
Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски.
Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчивал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали изо стола совершенными приятелями.
Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде.
«Это» — говорил он — «необходимо для нашего брата служивого.
В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться?