Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился.
Он видел, как ее брали.
Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон.
Того и гляди, злодеи будут сюда.
Неожиданная весть сильно меня поразила.
Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича.
Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти.
С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева.
Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.
— Послушайте, Иван Кузмич! — сказал я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего.
Но надобно подумать о безопасности женщин.
Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.
Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей:
«А слышь ты матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками?»
— И, пустое! — сказала комендантша.
— Где такая крепость, куда бы пули не залетали?
Чем Белогорская ненадежна?
Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем.
Видали и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!
«Ну, матушка», — возразил Иван Куэмич — «оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься.
Да с Машей-то что нам делать?
Хорошо, коли отсидимся, или дождемся сикурса; ну, а коли злодеи возьмут крепость?»
— Ну, тогда… — Тут Василиса Егоровна заикнулась и замолчала с видом чрезвычайного волнения.
«Нет, Василиса Егоровна», — продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — «Маше здесь оставаться не гоже.
Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная.
Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром что ты старуха, а посмотри что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом».
— Добро, — сказала комендантша, — так и быть, отправим Машу. А меня, и во сне не проси: не поеду.
Нечего мне под старость лет расставаться с тобою, да искать одинокой могилы на чужой сторонке.
Вместе жить, вместе и умирать.
«И то дело» — сказал комендант. —
«Ну, медлить нечего.
Ступай готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим, да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет.
Да где же Маша?»
— У Акулины Памфиловны, — отвечала комендантша.
— Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы не занемогла.
Господи владыко, до чего мы дожили!
Василиса Егоровна ушла хлопотать об отъезде дочери.
Разговор у коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал.
Марья Ивановна явилась к ужину бледная и заплаканная.
Мы отужинали молча, и встали изо стола скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам.
Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу.
«Прощайте, Петр Андреич!» — сказала она мне со слезами. — «Меня посылают в Оренбург.
Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нам друг с другом увидеться; если же нет…» Тут она зарыдала.
Я обнял ее.
— Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная!
Что бы со мною ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе!
— Маша рыдала, прильнув к моей груди.
Я с жаром ее поцаловал и поспешно вышел из комнаты.
ГЛАВА VII. ПРИСТУП. Голова моя, головушка, Голова послуживая! Послужила моя головушка Ровно тридцать лет и три года. Ах, не выслужила головушка Ни корысти себе, ни радости, Как ни слова себе доброго И ни рангу себе высокого; Только выслужила головушка Два высокие столбика, Перекладинку кленовую, Еще петельку шелковую. Народная песня
В эту ночь я не спал и не раздевался.