Иван Кузмич прочел его про себя и разорвал потом в клочки.
Между тем мятежники видимо приготовлялись к действию.
Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол.
«Василиса Егоровна!» — сказал комендант. — «Здесь не бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива, ни мертва».
Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему:
«Иван Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу.
Маша, подойди к отцу».
Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и поклонилась ему в землю.
Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцаловав, сказал ей изменившимся голосом:
«Ну, Маша, будь счастлива.
Молись богу: он тебя не оставит.
Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет.
Живите, как жили мы с Василисой Егоровной.
Ну, прощай. Маша.
Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей». (Маша кинулась ему на шею, и зарыдала.) — Поцалуемся ж и мы, — сказала заплакав комендантша. —
«Прощай, мой Иван Кузмич.
Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила! — „Прощай, прощай, матушка!“ — сказал комендант, обняв свою старуху. — „Ну, довольно!
Ступайте, ступайте домой; да коли успеешь, надень на Машу сарафан“.
Комендантша с дочерью удалились.
Я глядел во след Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой.
Тут Иван Кузмич оборотился к нам, и все внимание его устремилось на неприятеля.
Мятежники съезжались около своего предводителя, и вдруг начали слезать с лошадей. „Теперь стойте крепко“ — сказал комендант; — „"будет приступ…“ В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости.
Пушка наша заряжена была картечью.
Комендант подпустил их на самое близкое расстояние, и вдруг выпалил опять.
Картечь хватила в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились.
Предводитель их остался один впереди… Он махал саблею и, казалось, с жаром их уговаривал… Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. „Ну, ребята“, — сказал комендант; — „теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!“
Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся.
«Что ж вы, детушки, стоите?» — закричал Иван Кузмич. —
«Умирать, так умирать: дело служивое!»
В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость.
Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость.
Комендант, раненый в голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей.
Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая:
«Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!»
Нас потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью.
Раздавался колокольный звон.
Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает присягу.
Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.
Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома.
На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами.
Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза.
Лицо его показалось мне знакомо.
Казацкие старшины окружали его.
Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы.
На площади ставили наскоро виселицу.
Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву.
Колокольный звон утих; настала глубокая тишина.
«Который комендант?» — спросил самозванец.
Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича.
Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: