«Как ты смел противиться мне, своему государю?»
Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом:
«Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!»
Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком.
Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице.
На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Куэмича вздернутого на воздух.
Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича.
«Присягай» — сказал ему Пугачев — «государю Петру Феодоровичу!» — Ты нам не государь, — отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец!
— Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.
Очередь была за мною.
Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей.
Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане.
Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов.
«Вешать его!» — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня.
Мне накинули на шею петлю.
Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу.
Меня притащили под виселицу.
«Не бось, не бось», — повторяли мне губители, может быть, и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик:
«Постойте, окаянные! погодите!..»
Палачи остановились.
Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева.
«Отец родной!» — говорил бедный дядька. —
«Что тебе в смерти барского дитяти?
Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради, вели повесить хоть меня старика!»
Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили.
«Батюшка наш тебя милует» — говорили мне.
В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны.
Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени.
Пугачев протянул мне жилистую свою руку.
«Цалуй руку, цалуй руку!» — говорили около меня.
Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению.
«Батюшка Петр Андреич!» — шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. — «Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцалуй у злод… (тьфу!) поцалуй у него ручку».
Я не шевелился.
Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою:
«Его благородие знать одурел от радости.
Подымите его!» — Меня подняли и оставили на свободе.
Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.
Жители начали присягать.
Они подходили один за другим, цалуя распятие и потом кланяясь самозванцу.
Гарнизонные солдаты стояли тут же.
Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы.
Они, отряхиваясь, подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку. все это продолжалось около трех часов.
Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин.
Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей.
Два казака взяли его под руки и посадили на седло.
Он объявил отцу Герасиму, что будет обедать у него.
В эту минуту раздался женский крик.
Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага.
Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь.
«Батюшки мои!» — кричала бедная старушка. —