Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне:
«Сиди; я хочу с тобою переговорить».
— Мы остались глаз на глаз. Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание.
Пугачев смотрел на меня пристально, изредко прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости.
Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
«Что, ваше благородие?» — сказал он мне. — «Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею?
Я чаю, небо с овчинку показалось… А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга.
Я тотчас узнал старого хрыча.
Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват» — продолжал он; — «но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов.
То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство!
Обещаешься ли служить мне с усердием?»
Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.
«Чему ты усмехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — „Или ты не веришь, что я великий государь?
Отвечай прямо“.
Я смутился: признать бродягу государем — был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным.
Назвать его в глаза обманщиком — было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию.
Я колебался.
Пугачев мрачно ждал моего ответа.
Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: Слушай; скажу тебе всю правду.
Рассуди, могу ли я признать в тебе государя?
Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую.
«Кто же я таков, по твоему разумению?»
— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро.
«Так ты не веришь», — сказал он, — «чтоб я был государь Петр Федорович?
Ну, добро.
А разве нет удачи удалому?
Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?
Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай.
Какое тебе дело до иного-прочего?
Кто ни поп, тот батька.
Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья.
Как ты думаешь?»
— Нет, — отвечал я с твердостию.
— Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу.
Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
Пугачев задумался.
«А коли отпущу» — сказал он — «так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?»
— Как могу тебе в этом обещаться? — отвечал я.
— Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего.
Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих.
На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится?
Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебя судья; а я сказал тебе правду.
«Моя искренность поразила Пугачева. „Так и быть“ — сказал он, ударя меня по плечу. — „Казнить так казнить, миловать так миловать.
Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит“.
Я оставил Пугачева и вышел на улицу.
Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли, освещая площадь и виселицу.
В крепости все было спокойно и темно.
Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк.
Я взглянул на дом священника.