Ставни и вороты были заперты. Казалось все в нем было тихо.
Я пришел к себе на квартиру, и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии.
Весть о свободе моей обрадовала его несказанно.
«Слава тебе, владыко!» — сказал он перекрестившись. —
«Чем свет оставим крепость и пойдем, куда глаза глядят.
Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».
Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул на голом полу, утомленный душевно и физически.
ГЛАВА IX. РАЗЛУКА. Сладко было спознаваться Мне, прекрасная, с тобой; Грустно, грустно расставаться Грустно, будто бы с душой. Херасков.
Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на сборное место.
Там строились уже толпы пугачевские около виселицы, где все еще висели вчерашние жертвы.
Казаки стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена развевались.
Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на походные лафеты.
Все жители находились тут же, ожидая самозванца.
У крыльца комендантского дома казак держал под устцы прекрасную белую лошадь киргизской породы.
Я искал глазами тела комендантши. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто рогожею.
Наконец Пугачев вышел из сеней.
Народ снял шапки.
Пугачев остановился на крыльце и со всеми поздоровался.
Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. Народ с криком бросился их подбирать, и дело обошлось не без увечья.
Пугачева окружали главные из его сообщников.
Между ими стоял и Швабрин.
Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он отворотился с выражением искренней злобы и притворной насмешливости.
Пугачев, увидев меня в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе.
«Слушай» — сказал он мне. — «Ступай сей же час в Оренбург и объяви от меня губернатору и всем генералам, чтоб ожидали меня к себе через неделю.
Присоветуй им встретить меня с детской любовию и послушанием; не то не избежать им лютой казни.
Счастливый путь, ваше благородие!»
Потом обратился он к народу и сказал, указывая на Швабрина: —
«Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость».
С ужасом услышал я сии слова: Швабрин делался начальником крепости; Марья Ивановна оставалась в его власти!
Боже, что с нею будет!
Пугачев сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его.
В это время, из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву, и подает ему лист бумаги.
Я не мог придумать, что из того выдет. «"Это что?» спросил важно Пугачев.
— Прочитай, так изволишь увидеть — отвечал Савельич.
Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным.
«Что ты так мудрено пишешь?» — сказал он наконец. — «Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать.
Где мой обер-секретарь?»
Молодой малой в капральском мундире проворно подбежал к Пугачеву.
«Читай в слух» — сказал самозванец, отдавая ему бумагу.
Я чрезвычайно любопытствовал узнать, о чем дядька мой вздумал писать Пугачеву.
Обер-секретарь громогласно стал по складам читать следующее.
«Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей».
— Это что значит? — сказал, нахмурясь, Пугачев.
— Прикажи читать далее — отвечал спокойно Савельич.
Обер-секретарь продолжал:
«Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей. «Штаны белые суконные на пять рублей. «Двенадцать рубах полотняных голандских с манжетами на десять рублей. «Погребец с чайною посудою на два рубля с полтиною…»
— Что за вранье? — прервал Пугачев.
— Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
Савельич крякнул и стал объясняться.
«Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями…»