«Ваше благородие! Отец наш вам жалует лошадь и шубу с своего плеча (к седлу привязан был овчинный тулуп).
Да еще» — примолвил запинаясь урядник — «жалует он вам… полтину денег… да я растерял ее дорогою; простите великодушно».
Савельич посмотрел на него косо и проворчал: Растерял дорогою! А что же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный! —
«Что у меня за пазухой-то побрякивает?» — возразил урядник, нимало не смутясь. —
«Бог с тобою, старинушка! Это бренчит уздечка, а не полтина».
— Добро, — сказал я, — прерывая спор.
— Благодари от меня того, кто тебя прислал; а растерянную полтину постарайся подобрать на возвратном пути, и возьми себе на водку. —
«Очень благодарен, ваше благородие», — отвечал он, поворачивая свою лошадь; — «вечно за вас буду бога молить».
При сих словах он поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся из виду.
Я надел тулуп и сел верьхом, посадив за собою Савельича.
«Вот видишь ли, сударь», — сказал старик, — «что я не даром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
ГЛАВА X. ОСАДА ГОРОДА. Заняв луга и горы, С вершины, как орел, бросал на град он взоры. За станом повелел соорудить раскат, И в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град. Херасков.
Приближаясь к Оренбургу, увидели мы толпу колодников с обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача.
Они работали около укреплений, под надзором гарнизонных инвалидов.
Иные вывозили в тележках сор, наполнявший ров; другие лопатками копали землю; на валу каменщики таскали кирпич, и чинили городскую стену.
У ворот часовые остановили нас и потребовали наших паспортов.
Как скоро сержант услышал, что я еду из Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала.
Я застал его в саду.
Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и с помощию старого садовника бережно их укутывал теплой соломой.
Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие.
Он мне обрадовался, и стал расспрашивать об ужасных происшедствиях, коим я был свидетель.
Я рассказал ему все.
Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезывал сухие ветви.
«Бедный Миронов!» — сказал он, когда кончил я свою печальную повесть. — «Жаль его: хороший был офицер.
И мадам Миронов добрая была дама, и какая майстерица грибы солить!
А что Маша, капитанская дочка?»
Я отвечал, что она осталась в крепости на руках у попадьи.
«Ай, ай, ай! — заметил генерал.
— Это плохо, очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться.
Что будет с бедной девушкою?» — Я отвечал, что до Белогорской крепости недалеко и что вероятно его превосходительство не замедлит выслать войско для освобождения бедных ее жителей.
Генерал покачал годовую с видом недоверчивости.
«Посмотрим, посмотрим» — сказал он. — «Об этом мы еще успеем потолковать.
Прошу ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты можешь нам дать верные сведения о бездельнике Пугачеве и об его войске.
Теперь покаместь поди отдохни».
Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени.
Читатель легко себе представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое влияние на судьбу мою.
В назначенный час я уже был у генерала. Я застал у него одного из городских чиновников, помнится, директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом кафтане.
Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями, которые, если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум.
Между тем собрались и прочие приглашенные.
Между ими, кроме самого генерала, не было ни одного военного человека. Когда все уселись и всем разнесли по чашке чаю, генерал изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело:
«Теперь, господа», — продолжал он, — «надлежит решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно, или оборонительно?
Каждый из оных способов имеет свою выгоду и невыгоду.
Действие наступательное представляет более надежды на скорейшее истребление неприятеля; действие оборонительное более верно и безопасно… Итак начнем собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших по чину.
Г. прапорщик!» — продолжал он, обращаясь ко мне. — «Извольте объяснить нам ваше мнение».
Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку его, сказал утвердительно, что самозванцу способа не было устоять противу правильного оружия.
Мнение мое было принято чиновниками с явною неблагосклонностию.
Они видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека.
Поднялся ропот, и я услышал явственно слово: молокосос, произнесенное кем-то вполголоса.
Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою:
«Г. прапорщик! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов.