Ведь не все же бить жидов.
Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!»
Я совершенно был убежден, и с большим прилежанием принялся за учение.
Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам, и после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка.
Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба!
Я послушался его.
Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее.
Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю.
Между тем время прошло незаметно.
Зурин взглянул на часы, положил кий, и объявил мне, что я проиграл сто рублей.
Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича.
Я стал извиняться. Зурин меня прервал: «Помилуй!
Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покаместь поедем к Аринушке».
Что прикажете?
День я кончил так же беспутно, как и начал.
Мы отужинали у Аринушки.
Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать.
Встав изо стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.
Савельич встретил нас на крыльце.
Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе.
«Что это, сударь, с тобою сделалось?» — сказал он жалким голосом, «где ты это нагрузился?
Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь; — ты верно пьян, пошел спать… и уложи меня.
На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшедствия.
Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою чая.
«Рано, Петр Андреич», — сказал он мне, качая головою — «рано начинаешь гулять.
И в кого ты пошел?
Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу» в рот ничего не изволила брать.
А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало к Антипьевне забежит: «Мадам, же ву при, водкю». Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!»
Мне было стыдно.
Я отвернулся и сказал ему: Поди вон, Савельич; я чаю не хочу.
Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь.
«Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать.
И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется.
Человек пьющий ни на что негоден… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки Не прикажешь ли?»
В это время мальчик вошел, и подал мне записку от И. И. Зурина.
Я развернул ее и прочел следующие строки:
«Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл.
Мне крайняя нужда в деньгах.
Готовый ко услугам
I>Иван Зурин».
Делать было нечего.
Я взял на себя вид равнодушный, и обратясь к Савельичу, который был и денег и белья и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей.
«Как! зачем?» — спросил изумленный Савельич.
— Я их ему должен — отвечал я со всевозможной холодностию. —
«Должен!» — возразил Савельич, час от часу приведенный в большее изумление; — «да когда же, сударь, успел ты ему задолжать?
Дело что-то не ладно.
Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и взглянув на него гордо, сказал: — Я твой господин, а ты мой слуга.
Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось.
А тебе советую не умничать, и делать то что тебе приказывают.