Г. коллежский советник! скажите нам ваше мнение!»
Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом, и отвечал генералу:
«Я думаю, ваше превосходительство, что не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно».
«Как же так, господин коллежский советник?» — возразил изумленный генерал. —
«Других способов тактика не представляет: движение оборонительное, или наступательное…»
— Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.
«Y-xe-xe! мнение ваше весьма благоразумно. Движения подкупательные тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом.
Можно будет обещать за голову бездельника… рублей семьдесят или даже сто… из секретной суммы…»
— И тогда, — прервал таможенный директор, — будь я киргизской баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана, скованного по рукам и по ногам.
«Мы еще об этом подумаем и потолкуем» — отвечал генерал. —
«Однако, надлежит во всяком случае предпринять и военные меры.
Господа, подайте голоса ваши по законному порядку».
Все мнения оказались противными моему.
Все чиновники говорили о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности, и тому подобном.
Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия.
Наконец генерал, выслушав все мнения, вытрехнул пепел из трубки и произнес следующую речь:
«Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я совершенно с мнением господина прапорщика согласен: ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда почти наступательные движения оборонительным предпочитает».
Тут он остановился, и стал набивать свою трубку.
Самолюбие мое торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников, которые между собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.
«Но, государи мои», — продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму — «я не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней.
Итак я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками — отражать».
Чиновники в свою очередь насмешливо поглядели на меня.
Совет разошелся.
Я не мог не сожалеть о слабости почтенного воина, который, наперекор собственному убеждению, решался следовать мнениям людей несведущих и неопытных.
Спустя несколько дней после сего знаменитого совета, узнали мы, что Пугачев, верный своему обещанию, приближился к Оренбургу.
Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число их вдесятеро увеличилось со времени последнего приступа, коему был я свидетель.
При них была и артиллерия, взятая Пугачевым в малых крепостях, им уже покоренных.
Вспомня решение совета, я предвидел долговременное заключение в стенах оренбургских, и чуть не плакал от досады.
Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам.
Скажу вкратце, что сия осада по неосторожности местного начальства была гибельна для жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия.
Легко можно себе вообразить, что жизнь в Оренбурге была самая несносная.
Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от дороговизны, которая в самом деле была ужасна.
Жители привыкли к ядрам, залетавшим на их дворы; даже приступы Пугачева уж не привлекали общего любопытства.
Я умирал со скуки.
Время шло.
Писем из Белогорской крепости я не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась мне нестерпима. Неизвестность о ее судьбе меня мучила.
Единственное развлечение мое состояло в наездничестве.
По милости Пугачева, я имел добрую лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал я за город перестреливаться с пугачевскими наездниками.
В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев, сытых, пьяных и доброконных.
Тощая городовая конница не могла их одолеть.
Иногда выходила в поле и наша голодная пехота; но глубина снега мешала ей действовать удачно противу рассеянных наездников.
Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей.
Таков был образ наших военных действий! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностию и благоразумием!
Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнать довольно густую толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; я готов был уже ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял шапку и закричал:
«Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?»
Я взглянул и узнал нашего урядника.
Я несказанно ему обрадовался.
— Здравствуй, Максимыч, — сказал я ему. — Давно ли из Белогорской?
«Недавно, батюшка Петр. Андреич; только вчера воротился.
У меня есть к вам письмецо».