Но ввек не забуду его товарища.
Он был высокого росту, дороден и широкоплеч, и показался мне лет сорока пяти.
Густая рыжая борода, серые сверкающие глаза, нос без ноздрей и красноватые пятна на лбу и на щеках придавали его рябому широкому лицу выражение неизъяснимое.
Он был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах.
Первый (как узнал я после) был беглый капрал Белобородов; второй Афанасий Соколов (прозванный Хлопушей), ссыльный преступник, три раза бежавший из сибирских рудников. [5] Не смотря на чувства, исключительно меня волновавшие, общество, в котором я так нечаянно очутился, сильно развлекало мое воображение.
Но Пугачев привел меня в себя своим вопросом:
«Говори: по какому же делу выехал ты из Оренбурга?»
Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение.
Я решился им воспользоваться и, не успев обдумать то, на что решался, отвечал на вопрос Пугачева:
— Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.
Глаза у Пугачева засверкали.
«Кто из моих людей смеет обижать сироту?» — закричал он. —
«Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет.
Говори: кто виноватый?»
— Швабрин виноватый, — отвечал я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.
«Я проучу Швабрина» — сказал грозно Пугачев. —
«Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ.
Я его повешу».
«Прикажи слово молвить» — сказал Хлопуша хриплым голосом. —
«Ты поторопился назначить Швабрина в коменданты крепости, а теперь торопишься его вешать.
Ты уж оскорбил казаков, посадив дворянина им в начальники; не пугай же дворян, казня их по первому наговору».
«Нечего их ни жалеть, ни жаловать!» — сказал старичок в голубой ленте. —
«Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать.
Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами?
Не прикажешь ли свести его в приказную, да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров».
Логика старого злодея показалась мне довольно убедительною.
Мороз пробежал по всему моему телу, при мысли, в чьих руках я находился.
Пугачев заметил мое смущение.
«Ась, ваше благородие?» — сказал он мне подмигивая. — «Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело.
Как ты думаешь?»
Насмешка Пугачева возвратила мне бодрость.
Я спокойно отвечал что я нахожусь в его власти и что он волен поступать со мною, как ему будет угодно. [6]
«Добро» — сказал Пугачев. — «Теперь скажи, в каком состоянии ваш город».
— Слава богу, — отвечал я; — все благополучно. «
«Благополучно?» — повторил Пугачев. — «А народ мрет с голоду!»
Самозванец говорил правду; но я по долгу присяги стал уверять что все это пустые слухи, и что в Оренбурге довольно всяких запасов.
«Ты видишь» — подхватил старичок, — «что он тебя в глаза обманывает.
Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, что там едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь.
Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно».
Слова проклятого старика, казалось, поколебали Пугачева.
К счастию Хлопуша стал противоречить своему товарищу.
«Полно, Наумыч», — сказал он ему. — «Тебе бы все душить, да резать.
Что ты за богатырь?
Поглядеть, так в чем душа держится. [7] Сам в могилу смотришь, а других губишь.
Разве мало крови на твоей совести?»
— Да ты что за угодник? — возразил Белобородов.
— У тебя-то откуда жалость взялась?
«Конечно» — отвечал Хлопуша, — «и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак, и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови.
Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутьи да в темном лесу, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором».
Старик отворотился и проворчал слова: «рваные ноздри!»…