— Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша.
— Я тебе дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог даст, и ты щипцов понюхаешь… А покаместь смотри, чтоб я тебе бородишки не вырвал!
«Господа енаралы!» — провозгласил важно Пугачев. — «Полна вам ссориться.
Не беда, если б и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной; беда, если наши кобели меж собою перегрызутся. Ну, помиритесь».
Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова, и мрачно смотрели друг на друга.
Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: Ах! я было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп.
Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге.
Уловка моя удалась.
Пугачев развеселился.
«Долг платежом красен», — сказал он, мигая и прищуриваясь. —
«Расскажи-ка мне теперь, какое тебе дело до той девушки, которую Швабрин обижает?
Уж не зазноба ли сердцу молодецкому? а?»
— Она невеста моя, — отвечал я Пугачеву, видя благоприятную перемену погоды и не находя нужды скрывать истину.
«Твоя невеста!» — закричал Пугачев. —
«Что ж ты прежде не сказал?
Да мы тебя женим, и на свадьбе твоей попируем!» — Потом обращаясь к Белобородову: —
«Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка да поужинаем; утро вечера мудренее.
Завтра посмотрим, что с ним сделаем».
Я рад был отказаться от предлагаемой чести, но делать было нечего.
Две молодые казачки, дочери хозяина избы, накрыли стол белой скатертью, принесли хлеба, ухи и несколько штофов с вином и пивом, и я вторично очутился за одною трапезою с Пугачевым и с его страшными товарищами.
Оргия, коей я был невольным свидетелем, продолжалась до глубокой ночи.
Наконец хмель начал одолевать собеседников. Пугачев задремал, сидя на своем месте; товарищи его встали и дали мне знак оставить его. [8] Я вышел вместе с ними.
По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где я нашел и Савельича и где меня оставили с ним взаперти.
Дядька был в таком изумлении при виде всего, что происходило, что не сделал мне никакого вопроса.
Он улегся в темноте, и долго вздыхал и охал; наконец захрапел, а я предался размышлениям, которые во всю ночь ни на одну минуту не дали мне задремать.
Поутру пришли меня звать от имени Пугачева.
Я пошел к нему.
У ворот его стояла кибитка, запряженная тройкою татарских лошадей.
Народ толпился на улице.
В сенях встретил я Пугачева: он был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке.
Вчерашние собеседники окружали его, приняв на себя вид подобострастия, который сильно противуречил всему, чему я был свидетелем накануне.
Пугачев весело со мною поздоровался, и велел мне садиться с ним в кибитку.
Мы уселись.
«В Белогорскую крепость!» — сказал Пугачев широкоплечему татарину, стоя правящему тройкою.
Сердце мое сильно забилось.
Лошади тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела…
«Стой! стой!» раздался голос, слишком мне знакомый, — и я увидел Савельича, бежавшего нам на встречу.
Пугачев велел остановиться.
«Батюшка, Петр Андреич!» — кричал дядька. — «Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен…» — А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев.
— Опять бог дал свидеться.
Ну, садись на облучок.
«Спасибо, государь, спасибо, отец родной!» — говорил Савельич усаживаясь. —
«Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил.
Век за тебя буду бога молить, а о зайчьем тулупе и упоминать уж не стану».
Этот зайчий тулуп мог наконец не на шутку рассердить Пугачева.
К счастию, самозванец или не расслыхал или пренебрег неуместным намеком.
Лошади поскакали; народ на улице останавливался и кланялся в пояс.
Пугачев кивал головою на обе стороны.
Через минуту мы выехали из слободы и помчались по гладкой дороге.
Легко можно себе представить, что чувствовал я в эту минуту.