Через несколько часов должен я был увидеться с той, которую почитал уже для меня потерянною.
Я воображал себе минуту нашего соединения… Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба, и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан.
Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызывался быть и избавителем моей любезной!
Пугачев не знал, что она была дочь капитана Миронова; озлобленный Швабрин мог открыть ему все; Пугачев мог проведать истину и другим образом… Тогда что станется с Марьей Ивановной?
Холод пробегал по моему телу, и волоса становились дыбом…
Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне с вопросом:
«О чем, ваше благородие, изволил задуматься?»
— Как не задуматься, — отвечал я ему.
— Я офицер и дворянин; вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
«Что ж?» — спросил Пугачев. — «Страшно тебе?»
Я отвечал, что быв однажды уже им помилован, я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь.
«И ты прав, ей богу прав!» — сказал самозванец. — «Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион, и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился», — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — «помня твой стакан вина и зайчий тулуп.
Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья».
Я вспомнил взятие Белогорской крепости; но не почел нужным его оспоривать, и не отвечал ни слова.
«Что говорят обо мне в Оренбурге?» — спросил Пугачев, помолчав немного.
— Да говорят, что с тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал ты себя знать.
Лицо самозванца изобразило довольное самолюбие.
«Да!» — сказал он с веселым видом. —
«Я воюю хоть куда.
Знают ли у вас в Оренбурге о сражении под Юзеевой?
Сорок енаралов убито, четыре армии взято в полон.
Как ты думаешь: прусский король мог ли бы со мною потягаться?»
Хвастливость разбойника показалась мне забавна.
— Сам как ты думаешь? — сказал я ему, — управился ли бы ты с Фридериком?
«С Федор Федоровичем? А как же нет?
С вашими енаралами ведь я же управляюсь; а они его бивали.
Доселе оружие мое было счастливо.
Дай срок, то ли еще будет, как пойду на Москву».
— А ты полагаешь идти на Москву?
Самозванец несколько задумался и сказал в пол-голоса:
«Бог весть.
Улица моя тесна; воли мне мало.
Ребята мои умничают. Они воры.
Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею головою».
— То-то! — сказал я Пугачеву. — Не лучше ли тебе отстать от них самому, заблаговременно, да прибегнуть к милосердию государыни?
Пугачев горько усмехнулся.
«Нет», — отвечал он; — «поздно мне каяться. Для меня не будет помилования.
Буду продолжать как начал.
Как знать?
Авось и удается!
Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою».
— А знаешь ты, чем он кончил?
Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили! «Слушай» — сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. — «Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-на-все только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать, да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст! — Какова калмыцкая сказка?» — Затейлива, — отвечал я ему. — Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину. Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления.
Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке.
Кибитка летела по гладкому зимнему пути… Вдруг увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней — и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость.
ГЛАВА XII. СИРОТА. Как у нашей у яблонки Ни верхушки нет, ни отросточек; Как у нашей у княгинюшки Ни отца нету, ни матери. Снарядить-то ее некому, Благословить-то ее некому. Свадебная песня.
Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома.
Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами.
Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе бороду.
Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие.