Добро, спасибо злодею и за то».
— Полно, старуха, — прервал отец Герасим. — Не все то ври, что знаешь. Несть спасения во многом глаголании.
Батюшка Петр Андреич! войдите, милости просим.
Давно, давно не видались.
Попадья стала угощать меня чем бог послал. А между тем говорила без умолку.
Она рассказала мне, каким образом Швабрин принудил их выдать ему Марью Ивановну; как Марья Ивановна плакала и не хотела с ними расстаться; как Марья Ивановна имела с нею всегдашние сношения через Палашку (девку бойкую, которая и урядника заставляет плясать по своей дудке); как она присоветовала Марьи Ивановне написать ко мне письмо и прочее.
Я в свою очередь рассказал ей вкратце свою историю.
Поп и попадья крестились, услыша, что Пугачеву известен их обман.
«С нами сила крестная!» — говорила Акулина Памфиловна. —
«Промчи бог тучу мимо.
Ай-да Алексей Иваныч; нечего сказать: хорош гусь!» — В самую эту минуту дверь отворилась, и Марья Ивановна вошла с улыбкою на бледном лице.
Она оставила свое крестьянское платье и одета была по-прежнему просто и мило.
Я хватил ее руку и долго не мог вымолвить ни одного слова.
Мы оба молчали от полноты сердца.
Хозяева наши почувствовали, что нам было не до них, и оставили нас.
Мы остались одни. все было забыто. Мы говорили и не могли наговориться.
Марья Ивановна рассказала мне все, что с нею ни случилось с самого взятия крепости; описала мне весь ужас ее положения, все испытания, которым подвергал ее гнусный Швабрин.
Мы вспомнили и прежнее счастливое время… Оба мы плакали… Наконец я стал объяснять ей мои предположения.
Оставаться ей в крепости, подвластной Пугачеву и управляемой Швабриным, было невозможно.
Нельзя было думать и об Оренбурге, претерпевающем все бедствия осады.
У ней не было на свете ни одного родного человека.
Я предложил ей ехать в деревню к моим родителям.
Она сначала колебалась: известное ей неблагорасположение отца моего ее пугало.
Я ее успокоил.
Я знал, что отец почтет за счастие и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего за отечество.
— Милая Марья Ивановна! — сказал я наконец.
— Я почитаю тебя своею женою.
Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно: ничто на свете не может нас разлучить.
— Марья Ивановна выслушала меня просто, без притворной застенчивости, без затейливых отговорок.
Она чувствовала, что судьба ее соединена была с моею. Но она повторила, что не иначе будет моею женою, как с согласия моих родителей.
Я ей и не противуречил.
Мы поцаловались горячо, искренно — и таким образом все было между нами решено.
Через час урядник принес мне пропуск, подписанный каракулками Пугачева, и позвал меня к нему от его имени.
Я нашел его готового пуститься в дорогу.
Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного меня.
Зачем не сказать истины?
В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему.
Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время.
Швабрин и народ, толпящийся около нас, помешали мне высказать все, чем исполнено было мое сердце.
Мы расстались дружески.
Пугачев, увидя в толпе Акулину Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку, велел ехать в Берду, и когда лошади тронулись, то он еще раз высунулся из кибитки и закричал мне:
«Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь».
— Мы точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..
Пугачев уехал.
Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка.
Народ разошелся. Швабрин скрылся.
Я воротился в дом священника. все было готово к нашему отъезду; я не хотел более медлить.
Добро наше все было уложено в старую комендантскую повозку.
Ямщики мигом заложили лошадей.
Марья Ивановна пошла проститься с могилами своих родителей, похороненных за церковью.