Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел.
— Что же ты стоишь! — закричал я сердито.
Савельич заплакал.
«Батюшка Петр Андреич», — произнес он дрожащим голосом — «не умори меня с печали.
Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится.
Сто рублей!
Боже ты милостивый!
Скажи, что тебе родители крепко на крепко заказали не играть, окроме как в орехи…» — Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги, или я тебя в зашеи прогоню.
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом.
Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок.
Деньги были доставлены Зурину.
Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы.
С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
ГЛАВА II. ВОЖАТЫЙ Сторона ль моя, сторонушка, Сторона незнакомая! Что не сам ли я на тебя зашел, Что не добрый ли да меня конь завез: Завезла меня, доброго молодца, Прытость, бодрость молодецкая, И хмелинушка кабацкая. Старинная песня
Дорожные размышления мои были не очень приятны.
Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен.
Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. все это меня мучило.
Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая.
Я непременно хотел с ним помириться, и не знал с чего начать.
Наконец я сказал ему:
«Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся».
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом.
— Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват.
Как мне было оставлять тебя одного в трактире!
Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою.
Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме.
Беда да и только!
Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.
Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою.
Он мало-по-малу успокоился, хотя все еще изредка ворчал про себя, качая головою:
«Сто рублей! легко ли дело!»
Я приближался к месту моего назначения.
Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. все покрыто было снегом.
Солнце садилось.
Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями.
Вдруг ямщик стал посматривать в сторону, и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал:
«Барин, не прикажешь ли воротиться?»
— Это зачем?
«Время ненадежно: ветер слегка подымается; — вишь, как он сметает порошу».
— Что ж за беда!
«А видишь там что?» (Ямщик указал кнутом на восток.)
— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.
«А вон — вон: это облачко».
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик.
Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.
Я слыхал о тамошних мятелях, и знал, что целые обозы бывали ими занесены.
Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции, и велел ехать скорее.
Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно.
Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла, и постепенно облегала небо.
Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями.