«С дамою!
Где же ты ее подцепил? Эге, брат!» (При сих словах Зурин засвистел так выразительно, что все захохотали, а я совершенно смутился.)
«Ну» — продолжал Зурин: — «так и быть. Будет тебе квартира.
А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малой!
Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится?
Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею».
— Что ты это? — сказал я Зурину.
— Какая кумушка Пугачева?
Это дочь покойного капитана Миронова.
Я вывез ее из плена и теперь провожаю до деревни батюшкиной, где и оставлю ее.
«Как!
Так это о тебе мне сейчас докладывали?
Помилуй! что ж это значит?»
— После все расскажу.
А теперь, ради бога, успокой бедную девушку, которую гусары твои перепугали.
Зурин тотчас распорядился.
Он сам вышел на улицу извиняться перед Марьей Ивановной в невольном недоразумении, и приказал вахмистру отвести ей лучшую квартиру в городе.
Я остался ночевать у него.
Мы отужинали, и когда остались вдвоем, я рассказал ему свои похождения.
Зурин слушал меня с большим вниманием. Когда я кончил, он покачал головою и сказал:
«Все это, брат, хорошо; одно не хорошо; зачем тебя черт несет жениться?
Я, честный офицер, не захочу тебя обманывать: поверь же ты мне, что женитьба блажь.
Ну, куда тебе возиться с женою да няньчиться с ребятишками?
Эй, плюнь.
Послушайся меня: развяжись ты с капитанскою дочкой.
Дорога в Симбирск мною очищена и безопасна. Отправь ее завтра ж одну к родителям твоим; а сам оставайся у меня в отряде.
В Оренбург возвращаться тебе не за чем. Попадешься опять в руки бунтовщикам, так вряд ли от них еще раз отделаешься.
Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и все будет ладно».
Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал, что долг чести требовал моего присутствия в войске императрицы. Я решился последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.
Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной.
Он было заупрямился.
«Что ты, сударь?
Как же я тебя-то покину?
Кто за тобою будет ходить? Что скажут родители твои?»
Зная упрямство дядьки моего, я вознамерился убедить его лаской и искренностию.
— Друг ты мой, Архип Савельич! — сказал я ему. — Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя.
Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней.
Тут Савельич сплеснул руками с видом изумления неописанного.
«Жениться!» — повторил он. — «Дитя хочет жениться!
А что скажет батюшка, а матушка-то, что подумает?»
— Согласятся, верно согласятся, — отвечал я, — когда узнают Марью Ивановну.
Я надеюсь и на тебя.
Батюшка и матушка тебе верят: ты будешь за нас ходатаем, не так ли?
Старик был тронут.
«Ох, батюшка ты мой Петр Андреич!» — отвечал он. — «Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию.
Ин быть по-твоему!
Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого».
Я благодарил Савельича и лег спать в одной комнате с Зуриным.
Разгоряченный и взволнованный, я разболтался.
Зурин сначала со мною разговаривал охотно; но мало-по-малу слова его стали реже и бессвязнее; наконец, вместо ответа на какой-то запрос, он захрапел и присвистнул. Я замолчал и вскоре последовал его примеру.