Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени.
Широкое озеро сияло неподвижно.
Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег.
Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева.
Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу Марья Ивановна испугалась и остановилась.
В эту самую минуту раздался приятный женский голос:
«Не бойтесь, она не укусит».
И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника.
Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее с ног до головы.
Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке.
Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую.
Дама первая перервала молчание.
«Вы верно не здешние?» — сказала она.
— Точно так-с: я вчера только приехала из провинции. «
«Вы приехали с вашими родными?»
— Никак нет-с. Я приехала одна. « «Одна!
Но вы так еще молоды».
— У меня нет ни отца, ни матери. «
«Вы здесь конечно по каким-нибудь делам?»
— Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.
«Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?»
— Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.
«Позвольте спросить, кто вы таковы?»
— Я дочь капитана Миронова.
«Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?»
— Точно так-с.
Дама, казалось, была тронута.
«Извините меня» — сказала она голосом еще более ласковым, — «если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чем состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».
Марья Ивановна встала и почтительно ее благодарила. все в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность.
Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала ее незнакомой своей покровительнице, которая стала читать ее про себя.
Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо ее переменилось, — и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми ее движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.
«Вы просите за Гринева?» — сказала дама с холодным видом. —
«Императрица не может его простить.
Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй».
— Ах, неправда! — вскрикнула Марья Ивановна.
«Как неправда!» — возразила дама, вся вспыхнув.
— Неправда, ей богу, неправда!
Я знаю все, я все вам расскажу.
Он для одной меня подвергался всему, что постигло его.
И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня.
— Тут она с жаром рассказала все, что уже известно моему читателю.
Дама выслушала ее со вниманием. —
«Где вы остановились?» спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю.
Прощайте, не говорите никому о нашей встрече.
Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».
С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а. Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.
Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, для здоровья молодой девушки.
Она принесла самовар, и за чашкою чая только было принялась за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворная карета остановилась у крыльца, и камер-лакей вошел с объявлением, что государыня изволит к себе приглашать девицу Миронову.
Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась.