Ветер завыл; сделалась мятель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. все исчезло.
«Ну барин», — закричал ямщик — «беда: буран!»…
Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь.
Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали.
— «Что же ты не едешь?» — спросил я ямщика с нетерпением. —
«Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка; невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом.
— Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: „И охота было не слушаться“ — говорил он сердито — „воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее.
И куда спешим?
Добро бы на свадьбу!“ — Савельич был прав.
Делать было нечего.
Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб.
Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая.
Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь.
Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения мятели… Вдруг увидел я что-то черное. „Эй, ямщик!“ — закричал я — „смотри: что там такое чернеется?“ Ямщик стал всматриваться.
— А бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место: — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится.
Должно быть, или волк или человек.
Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу.
Через две минуты мы поравнялись с человеком.
«Гей, добрый человек!» — закричал ему ямщик. — «Скажи, не знаешь ли где дорога?»
— Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — отвечал дорожный, — да что толку?
— Послушай, мужичок, — сказал я ему — знаешь ли ты эту сторону?
Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?
— «Сторона мне знакомая» — отвечал дорожный — «слава богу, исхожена изъезжена вдоль и поперег.
Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги.
Лучше здесь остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам».
Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику:
«Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай в право да поезжай».
— А почему ехать мне в право? — спросил ямщик с неудовольствием.
— Где ты видишь дорогу?
Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой.
— Ямщик казался мне прав.
«В самом деле» — сказал я: — «почему думаешь ты, что жило не далече?» — А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко.
— Сметливость его и тонкость чутья меня изумили.
Я велел ямщику ехать.
Лошади тяжело ступали по глубокому снегу.
Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону.
Это похоже было на плавание судна по бурному морю.
Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока.
Я опустил цыновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.
Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть, и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни.
Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, не смотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония.
Мне казалось, буран еще свирепствовал, и мы еще блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я вороты, и въехал на барской двор нашей усадьбы.
Первою мыслию моею было опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным ослушанием.
С беспокойством я выпрыгнул из кибитки, и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения.
«Тише», — говорит она мне — «отец болен при смерти и желает с тобою проститься».
— Пораженный страхом, я иду за нею в спальню.
Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами.
Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит:
«Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его».