Я стал на колени, и устремил глаза мои на больного.
Что ж?… Вместо отца моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая.
Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: — Что это значит?
Это не батюшка.
И к какой мне стати просить благословения у мужика? — «все равно, Петруша», — отвечала мне матушка — «это твой посаженый отец; поцалуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я не соглашался.
Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины, и стал махать во все стороны.
Я хотел бежать… и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря:
«Не бойсь, подойди под мое благословение…» Ужас и недоумение овладели мною… И в эту минуту я проснулся; лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря:
«Выходи сударь: приехали».
— Куда приехали? — спросил я, протирая глаза.
«На постоялый двор.
Господь помог, наткнулись прямо на забор.
Выходи, сударь, скорее, да обогрейся».
Я вышел из кибитки.
Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою.
Было так темно, что хоть глаз выколи.
Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее.
На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый.
Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне нужен.
Хозяин пошел хлопотать.
— Где же вожатый? спросил я у Савельича.
«Здесь, ваше благородие», — отвечал мне голос сверху.
Я взглянул на полати, и увидел черную бороду и два сверкающие глаза.
— Что, брат, прозяб? —
«Как не прозябнуть в одном худеньком армяке Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у цаловальника: мороз показался не велик».
В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей.
Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч.
В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали.
Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское.
Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары.
Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился.
«Ваше благородие, сделайте мне такую милость, — прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье».
Я с охотой исполнил его желание.
Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо:
«Эхе» — сказал он — «опять ты в нашем краю!
Отколе бог принес?» — Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою:
«В огород летал конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо.
Ну, а что ваши?»
— Да что наши! — отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор.
— Стали было к вечерни звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. —
«Молчи дядя», — возразил мой бродяга — «будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов.
А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит.
Ваше благородие! за ваше здоровье!» — При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне, и воротился на полати.
Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора, но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года.
Савельич слушал с видом большого неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого.
Постоялый двор, или, по тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань.
Но делать было нечего.
Нельзя было и подумать о продолжении пути.
Беспокойство Савельича очень меня забавляло.