«Гм, понимаю… „и не давать ему воли“… нет, видно ешевы рукавицы значит не то… „При сем… его паспорт“… Где ж он?
А, вот… „отписать в Семеновский“… Хорошо, хорошо: все будет сделано… „Позволишь без чинов обнять себя и… старым товарищем и другом“ — а! наконец догадался… и прочая и прочая… Ну, батюшка, — сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт — все будет сделано: ты будешь офицером переведен в ***полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека.
Там ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине.
В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку.
А сегодня милости просим: отобедать у меня».
Час от часу не легче! подумал я про себя; к чему послужило мне то, что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом!
Куда это меня завело?
В полк и в глухую крепость на границу Киргиз-кайсацких степей!..
Я отобедал у Андрея Карловича, втроем с его старым адъютантом.
Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон.
На другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения.
ГЛАВА III. КРЕПОСТЬ. Мы в фортеции живем, Хлеб едим и воду пьем; А как лютые враги Придут к нам на пироги, Зададим гостям пирушку: Зарядим картечью пушку. Солдатская песня. Старинные люди, мой батюшка. Недоросль.
Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга.
Дорога шла по крутому берегу Яика.
Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом.
За ними простирались киргизские степи.
Я погрузился в размышления, большею частию печальные.
Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности.
Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду.
Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро.
— Далече ли до крепости? — спросил я у своего ямщика.
«Недалече» — отвечал он. — «Вон уж видна».
— Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором.
С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными.
— Где же крепость? — спросил я с удивлением. —
«Да вот она» — отвечал ямщик указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали.
У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою.
Я велел ехать к коменданту и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви.
Никто не встретил меня.
Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю.
Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира.
Я велел ему доложить обо мне.
«Войди, батюшка», — отвечал инвалид: — «наши дома».
Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному.
В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота.
У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове.
Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире.
«Что вам угодно, батюшка?» — спросила она, продолжая свое занятие.
Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился-было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь.
«Ивана Кузмича дома нет» — сказала она; — «он пошел в гости к отцу Герасиму; да все равно, батюшка, я его хозяйка.
Прошу любить и жаловать.
Садись, батюшка».
Она кликнула девку и велела ей позвать урядника.
Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством.
«Смею спросить» — сказал он; — «вы в каком полку изволили служить?»
Я удовлетворил его любопытству.
«А смею спросить» — продолжал он, — «зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?» — Я отвечал, что такова была воля начальства.
«Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки» — продолжал неутомимый вопрошатель. —
«Полно врать пустяки» — сказала ему капитанша: — «ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя… (держи-ка руки прямее…) А ты, мой батюшка», — продолжала она, обращаясь ко мне — «не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится.
Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство.