– Дорогая моя, как я рада вас видеть, – сказала миссис Оливер, протягивая руку, испачканную копиркой, и пытаясь второй рукой пригладить волосы – процедура совершенно бессмысленная.
Со стола упал задетый ее рукой бумажный кулек, и по всему полу запрыгали, покатились яблоки.
– Ничего, дорогая, не беспокойтесь, кто-нибудь их потом подберет.
Едва дыша Рода разогнулась с пятью яблоками в руках.
– О, спасибо. Не надо снова укладывать их в кулек, он, кажется, здорово порвался.
Положите их на камин.
Вот правильно.
Теперь присаживайтесь. Давайте побеседуем.
Рода принесла еще один расшатанный стул и уставилась на хозяйку дома.
– Послушайте, мне ужасно неудобно.
Не помешала ли я вам? – спросила Рода, затаив дыхание.
– И да и нет, – ответила миссис Оливер. – Как видите, я работаю.
Но этот мой отвратительный финн совсем запутался.
Он сделал какое-то страшно умное заключение о тарелке фасоли, а сейчас только что обнаружил смертельный яд в начинке из шалфея с луком для гуся на Михайлов день, а я как раз вспомнила, что фасоль к Михайлову дню уже не продают.
Захваченная интригующей возможностью стать свидетелем творческого процесса, Рода едва дыша произнесла:
– Она могла быть консервированной.
– Конечно, могла бы, – сказала миссис Оливер с сомнением. – Но это сильно нарушило бы весь замысел.
Я вечно вру что-нибудь, когда мне нужно писать про сад или огород.
Люди пишут мне, что цветы у меня в романах рассажены совсем неправильно – как будто это имеет значение, – во всяком случае, в лондонских магазинах они чувствуют себя отлично – в букетах.
– Конечно, не имеет значения, – преданно глядя на миссис Оливер, сказала Рода. – О, миссис Оливер, должно быть, так здорово быть писателем.
Миссис Оливер потерла лоб пальцем, перепачканным копиркой, и спросила:
– Почему же?
– Ну-ну… – сказала Рода, немного опешив. – Потому, что это должно быть… Должно быть замечательно, так просто сесть и написать целую книжку.
– Это происходит не совсем так, – сказала миссис Оливер. – Приходится даже думать, знаете.
А думать всегда утомительно.
Надо выстроить сюжет.
А потом то и дело застреваешь, и кажется, что никогда не выберешься из этой путаницы, но выбираешься!
Писать книжки не ахти какое удовольствие.
Это тяжелая работа, как и всякая другая.
– Ну, это не похоже на работу, – возразила Рода.
– Для вас, – сказала миссис Оливер. – Потому что вы ее и не нюхали!
Для меня это еще какая работа.
Я иной раз несколько дней кряду только и делаю, что бормочу себе под нос сумму, которую я смогу получить за очередную публикацию в журнале.
И знаете, это как шпоры коню.
Так же, как ваша банковская книжка, когда вы видите, как у вас растет счет в банке.
– Никогда бы не подумала, что вы сами печатаете на машинке, – сказала Рода. – Я думала, у вас секретарь.
– У меня действительно была секретарша, и я пыталась диктовать ей, но она была такой грамотейкой, что просто вводила меня в депрессию, работать не хотелось.
Я поняла: она намного лучше меня знает английский и грамматику, всякие там точки и точки с запятыми, и начала испытывать чувство неполноценности.
Тогда я попыталась работать с совсем уж малограмотной девицей, но, конечно, из этого тоже ничего не вышло.
– Это так здорово, уметь все придумывать, – сказала Рода.
– Придумывать я люблю, – со счастливой улыбкой сказала миссис Оливер. – Что в самом деле утомительно – так переносить потом все это на бумагу.
Вроде бы запишешь, а потом оказывается, что объем в два раза меньше, чем тебе заказали, и тогда мне приходится добавлять еще убийство и новое похищение героини.
Это очень надоедает.
Рода не ответила.
Она с изумлением смотрела на миссис Оливер, с по-юношески пылким благоговением перед знаменитостью, но тем не менее она была разочарована.
– Вам нравятся обои? – спросила миссис Оливер, описывая рукой широкий круг. – Я страшно люблю птиц.
Предпочтительнее тропических на соответствующем фоне.
Это вызывает у меня ощущение жаркого дня, даже когда на улице мороз.
Ничего не могу делать, пока как следует не согреюсь.
Зато мой Свен Хьерсон каждое утро разбивает ледяную корку, когда ныряет в прорубь.