Патриотизм не всегда нравствен в строгом смысле этого слова.
Но вы, я полагаю, должны быть рады; ведь в этом ваше спасение. Факты -- серьезная улика против вас, и если я еще пытаюсь вытащить вас из пропасти, то это, конечно, отчасти потому, что мне нравится честность, которую вы доказали, явившись ко мне, отчасти из-за письма Пилрига, но главным образом потому, что в этом деле для меня на первом месте -- долг политический, а судейский долг -- на втором.
По этой причине я все с той же откровенностью повторяю вам: ваши показания мне не нужны.
-- Не сочтите, милорд, мои слова за дерзость -- я только называю вещи своими именами, -- сказал я. -- Но если ваша светлость не нуждается в моих показаниях, то, вероятно, другая сторона будет чрезвычайно им рада.
Престонгрэндж встал и принялся мерить шагами комнату.
-- Вы уже не дитя, -- сказал он, -- вы должны ясно помнить сорок пятый год и мятежи, охватившие всю страну.
В письме Пилрига говорится, что вы верный сын церкви и государства.
Кто же спас их в тот роковой год?
Я не говорю о его королевском величестве и солдатах, которые в свое время внесли немалую лепту; но страна была спасена, а сражение было выиграно еще до того, как Кемберленд захватил Драммосси.
Кто же ее спас?
Я еще раз спрашиваю, кто спас протестантскую веру и наше государство?
Во-первых, покойный президент Каллоден; он был истинным героем, но благодарности так и не дождался; вот и я тоже -- я все свои силы отдаю тому же делу и не жду иной награды, кроме сознания исполненного долга.
Кто же еще, кроме президента?
Вы знаете не хуже меня, это человек, о котором нынче злословят, вы сами намекнули на это в начале нашей беседы, и я вас пожурил.
Итак, это герцог и великий клан Кемпбеллов.
И вот один из Кемпбеллов подло убит во время несения королевской службы.
Герцог и я -- мы оба горцы.
Но мы горцы цивилизованные, чего нельзя сказать о наших кланах, о наших многочисленных сородичах.
В них еще сохранились добродетели и пороки дикарей.
Они еще такие же варвары, как и эти Стюарты; только варвары Кемпбеллы стоят за правое дело, а варвары Стюарты -- за неправое.
Теперь судите сами.
Кемпбеллы ждут отмщения.
Если отмщения не будет, если ваш Джемс избегнет кары, Кемпбеллы возмутятся.
А это означает волнения во всей горной Шотландии, которая и без того неспокойна и далеко не разоружена: разоружение -- просто комедия...
-- Могу это подтвердить, -- сказал я.
-- Волнения в горной Шотландии сыграют на руку нашему старому, недремлющему врагу, -- продолжал прокурор, тыча пальцем в воздух и не переставая шагать по комнате, -- и могу поручиться, что у нас снова будет сорок пятый год, на этот раз с Кемпбеллами в качестве противника.
И что же, ради того, чтобы сохранить жизнь вашему Стюарту, который, кстати, уже осужден и за разные другие дела, кроме этого, -- ради его спасения вы хотите ввергнуть родину в войну, рисковать попранием веры ваших отцов, поставить под угрозу жизнь и состояние многих тысяч невинных людей?..
Вот какие соображения влияют на меня и, надеюсь, в не меньшей мере повлияют на вас, мистер Бэлфур, если вы преданы своей стране, справедливому правительству и истинной вере.
-- Вы откровенны со мной, милорд, и я вам за это очень признателен, -- сказал я. -- Со своей стороны, постараюсь быть не менее честным.
Я понимаю, что ваши политические соображения совершенно здравы.
Я понимаю, что на плечах вашей светлости лежит тяжелое бремя долга, понимаю, что ваша совесть связана присягой, которую вы дали, вступая на свой высокий пост.
Но я простой смертный, я даже не дорос до того, чтобы называться мужчиной, и свой долг я понимаю просто.
Я могу думать только о двух вещах: о несчастном, которому незаслуженно угрожает скорая и позорная смерть, и о криках и рыданиях его жены, которые до сих пор звучат у меня в ушах.
Я не способен видеть дальше этого, милорд.
Так уж я создан.
Если стране суждено погибнуть, значит, она погибнет.
И если я слеп, то молю бога просветить меня, пока не поздно.
Он слушал меня, застыв на месте, и стоял так еще некоторое время.
-- Вот негаданная помеха! -- произнес он вслух, но обращаясь к самому себе.
-- А как ваша светлость намерены распорядиться мною? -- спросил я.
-- Знаете ли вы, -- сказал он, -- что, если я пожелаю, вы будете ночевать в тюрьме?
-- Милорд, -- ответил я, -- мне приходилось ночевать в местах и похуже.
-- Вот что, юноша, -- сказал он, -- наша беседа убедила меня в одном: на ваше слово можно положиться.
Дайте мне честное слово, что вы будете держать в тайне не только то, о чем мы говорили сегодня вечером, но и все, что касается эпинского дела, и я отпущу вас на волю.
-- Я дам слово молчать до завтра или до любого ближайшего дня, который вам будет угодно назначить, -- ответил я. -- Не думайте, что это хитрость; ведь если бы я дал слово без этой оговорки, то ваша цель, милорд, была бы достигнута.
-- Я не собирался расставлять вам ловушку.
-- Я в этом уверен, -- сказал я.
-- Дайте подумать, -- продолжал он. -- Завтра воскресенье.
Приходите ко мне в понедельник утром, в восемь часов, а до этого обещайте молчать.
-- Охотно обещаю, милорд.