А о том, что я от вас слышал, обещаю молчать, пока богу будет угодно продлевать ваши дни.
-- Заметьте, -- сказал он затем, -- что я не прибегаю к угрозам.
-- Это еще раз доказывает благородство вашей светлости.
Но все же я не настолько туп, чтобы не понять смысла не высказанных вами угроз.
-- Ну, спокойной ночи, -- сказал Генеральный прокурор. -- Желаю вам хорошо выспаться.
Мне, к сожалению, это вряд ли удастся.
Он вздохнул и, взяв свечу, проводил меня до входной двери.
ГЛАВА V. В ДОМЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА
На следующий день, в воскресенье, двадцать седьмого августа, мне удалось наконец осуществить свое давнее желание -- послушать знаменитых эдинбургских проповедников, о которых я знал по рассказам мистера Кемпбелла.
Но увы! С тем же успехом я мог бы слушать в Эссендине почтенного мистера Кемпбелла. Сумбурные мысли, беспрестанно вертевшиеся вокруг разговора с Престонгрэнджем, не давали мне сосредоточиться, и я не столько слушал поучения проповедников, сколько разглядывал переполненные народом церкви; мне казалось, что все это похоже на театр или (соответственно моему тогдашнему настроению) на судебное заседание. Это ощущение особенно преследовало меня в Западной церкви с ее трехъярусными галереями, куда я пошел в тщетной надежде встретить мисс Драммонд.
В понедельник я впервые в жизни воспользовался услугами цирюльника и остался очень доволен.
Затем я пошел к Генеральному прокурору и снова увидел у его дверей красные мундиры солдат, ярким пятном выделявшиеся на фоне мрачных домов.
Я огляделся, ища глазами юную леди и ее слуг, но их здесь не было.
Однако, когда меня провели в кабинетик или приемную, где я провел томительные часы ожидания в субботу, я тотчас заметил в углу высокую фигуру Джемса Мора.
Его, казалось, терзала мучительная тревога, руки и ноги его судорожно подергивались, а глаза беспрерывно бегали по стенам небольшой комнатки; я вспомнил о его отчаянном положении и почувствовал к нему жалость.
Должно быть, отчасти эта жалость, отчасти сильный интерес, который вызывала во мне его дочь, побудили меня поздороваться с ним.
-- Позвольте пожелать вам доброго утра, сэр, -- сказал я.
-- И вам того же, сэр, -- ответил он.
-- Вы ждете Престонгрэнджа? -- спросил я.
-- Да, сэр, и дай бог, чтобы ваш разговор с этим джентльменом был приятнее, чем мой.
-- Надеюсь, что ваша беседа, во всяком случае, будет недолгой, так как вас, очевидно, примут первым.
-- Меня нынче принимают последним, -- сказал он, вздернув плечи и разводя руками. -- Так не всегда бывало, сэр, но времена меняются.
Все обстояло иначе, юный джентльмен, когда шпага была в чести, а солдатская доблесть ценилась высоко.
Он растягивал слова, чуть гнусавя, как все горцы, и это почему-то меня вдруг разозлило.
-- Мне кажется, мистер Макгрегор, -- сказал я, -- что солдат прежде всего должен уметь молчать, а главная его доблесть -- никогда не жаловаться.
-- Я вижу, вы знаете мое имя, -- он поклонился, скрестив руки, -- хотя сам я не вправе его называть.
Что ж, оно достаточно известно: я никогда не прятался от своих врагов и называл себя открыто; неудивительно, если и меня самого и мое имя знают многие, о ком я никогда не слыхал.
-- Да, ни вы не слыхали, -- сказал я, -- ни пока еще многие другие, но если вам угодно, чтобы я назвал себя, то мое имя -- Бэлфур.
-- Имя хорошее, -- вежливо ответил он, -- его носят немало достойных людей.
Помню, в сорок пятом году у меня в батальоне был молодой лекарь, ваш однофамилец.
-- Это, наверное, был брат Бэлфура из Байта, -- сказал я; теперь уж я знал об этом лекаре.
-- Именно, сэр, -- подтвердил Джемс Мор. -- А так как мы сражались вместе с вашим родственником, то позвольте пожать вашу руку.
Он долго и ласково жал мне руку, сияя так, будто нашел родного брата.
-- Ах, -- воскликнул он, -- многое изменилось с тех пор, как мы с вашим родичем слышали свист пуль!
-- Он был мне очень дальним родственником, -- сухо ответил я, -- и должен вам признаться, что я его никогда и в глаза не видал.
-- Ну, ну, -- сказал Джемс Мор, -- это неважно.
Но вы сами... ведь вы, наверное, тоже сражались? Я не припомню вашего лица, хотя оно не из тех, что забываются.
-- В тот год, который вы назвали, мистер Макгрегор, я бегал в приходскую школу, -- сказал я.
-- Как вы еще молоды! -- воскликнул он. -- О, тогда вам ни за что не понять, что значит для меня наша встреча.
В мой горький час в доме моего врага встретить человека одной крови с моим соратником -- это придает мне мужества, мистер Бэлфур, как звуки горских волынок.
Сэр, многие из нас оглядываются на прошлое с грустью, а некоторые даже со слезами.
В своем краю я жил, как король; я любил свою шпагу, свои горы, веру своих друзей и родичей, и мне этого было достаточно.
А теперь я сижу в зловонной тюрьме, и поверите ли, мистер Бэлфур, -- продолжал он, беря меня под руку и вместе со мной шагая по комнате, -- поверите ли, сэр, что я лишен самого необходимого?
По злобному навету врагов все мое имущество конфисковано.
Как вам известно, сэр, меня бросили в темницу по ложному обвинению в преступлении, в котором я так же неповинен, как и вы.
Они не осмеливаются устроить надо мной суд, а тем временем держат меня в узилище раздетого и разутого.
Как жаль; что я не встретил здесь вашего родича или его брата из Бэйта.
Я знаю, и тот и другой с радостью пришли бы мне на помощь; в то время, как вы -- человек сравнительно чужой...
Он плакался, как нищий, и мне стыдно пересказывать его бесконечные сетования и мои краткие, сердитые ответы.
Временами я испытывал большое искушение заткнуть Джемсу Мору рот, бросив ему несколько мелких Монеток, но то ли от стыда, то ли из гордости, ради себя самого или ради Катрионы, потому ли, что я считал его недостойным такой дочери, или потому, что меня отталкивала явная и вульгарная фальшивость, которая чувствовалась в этом человеке, но у меня не поднялась на это рука.