И вот я слушал лесть и нравоучения, шагал рядом с ним взад и вперед по маленькой комнатке -- три шага и поворот обратно -- и своими отрывистыми ответами уже успел если не обескуражить, то раздосадовать этого попрошайку, как вдруг на пороге появился Престонгрэндж и нетерпеливо позвал меня в свой большой кабинет.
-- У меня минутное дело, -- сказал он, -- и чтобы вам не скучать в одиночестве, я хочу представить вас своей прекрасной троице -- моим дочерям, о которых вы, быть может, уже наслышаны, так как, по-моему, они куда более известны, чем их папенька.
Сюда, прошу вас.
Он провел меня наверх, в другую длинную комнату, где за пяльцами с вышивкой сидела сухопарая старая леди, а у окна стояли три, как мне показалось, самые красивые девушки во всей Шотландии.
-- Это мой новый друг, мистер Бэлфур, -- держа меня под руку, представил Престонгрэндж. -- Дэвид, это моя сестра, мисс Грант, которая так добра, что взяла на себя управление моим хозяйством и будет очень рада вам услужить.
А это, -- он повернулся к юным леди, -- это мои три прекрасные дщери.
Скажите честно, мистер Дэви, которую из них вы находите лучше?
Держу пари, что у него не хватит духу ответить честно, как Алан Рамсэй!
Три девушки и вместе с ними старая мисс Грант шумно запротестовали против этой выходки, которая и у меня (я знал, что за стихи он имел в виду) вызвала краску смущения на лице.
Мне казалось, что подобные намеки недопустимы в устах отца, и я был изумлен, что девушки, негодуя или разыгрывая негодование, все же заливались смехом.
Воспользовавшись общим весельем, Престонгрэндж выскользнул из комнаты, и я, чувствуя себя, как рыба на суше, остался один в этом весьма непривычном для меня обществе.
Теперь, вспоминая все, что произошло потом, я не стану отрицать, что оказался совершеннейшим чурбаном, а юные леди только благодаря превосходному воспитанию проявили ко мне такое долготерпение.
Тетушка склонилась над своим рукоделием и время от времени вскидывала глаза и улыбалась мне, зато девушки, и в особенности старшая, к тому же и самая красивая из них, осыпали меня знаками внимания, на которые я ничем не сумел ответить.
Напрасно я внушал себе, что я не просто деревенский юнец, а состоятельный владелец поместья и мне нечего робеть перед этими девицами, тем более что старшая была лишь немногим старше меня, и, разумеется, ни одна из них не была и вполовину так образованна, как я.
Но эти доводы ничуть не помогали делу, и несколько раз я сильно краснел, вспоминая, что сегодня я в первый раз в жизни побрился.
Несмотря на все их усилия, наша беседа не клеилась, и старшая сестра, сжалившись над моей неуклюжестью, села за клавикорды, которыми владела мастерски, и принялась развлекать меня игрой, потом стала петь шотландские и итальянские песни. Я почувствовал себя чуточку непринужденнее и вскоре осмелел настолько, что, вспомнив песню, которой научил меня Алан в пещере близ Кэридена, насвистал несколько тактов и спросил девушку, знает ли она ее.
Она покачала головой.
-- В первый раз слышу, -- ответила она. -- Просвистите всю до конца...
А теперь еще раз, -- добавила она, когда я просвистел.
Она подобрала мелодию на клавишах и, к моему удивлению, тут же украсила ее звучными аккордами. Играя, она скорчила забавную гримаску и с сильным шотландским акцентом пропела:
Ферно ль я подобрала мотив?
То ли это, что вы мне швистели?
-- Видите, -- сказала она, -- я тоже умею сочинять стихи, только они у меня без рифмы. -- И опять пропела:
Я мисс Грант, прокурорская дочка, Вы, мне сдается, Дэфид Бэлфур.
Я сказал, что поражен ее талантами.
-- А как называется эта песня? -- спросила она.
-- Не знаю, -- ответил я. -- Я называю ее просто песней Алана.
Девушка взглянула мне в глаза.
-- Я буду называть ее "песней Дэвида", -- сказала она, -- но если она хоть чуть-чуть похожа на ту, что ваш тезка-израильтянин пел перед Саулом, то я не удивляюсь, что царь не получил никакого удовольствия, ведь мотив-то довольно унылый.
Имя, которым вы окрестили песню, мне не нравится; так что если когда-нибудь захотите услышать ее еще раз, называйте по-моему.
Это было сказано так многозначительно, что у меня екнуло сердце.
-- Почему же, мисс Грант? -- спросил я.
-- Да потому, -- ответила мисс Грант, -- что, если вас все-таки повесят, я положу ваши последние слова и вашу исповедь на этот мотив и буду петь.
Сомнений не было -- ей что-то известно и о моей жизни и о моей беде.
Что именно она узнала и каким образом -- догадаться было труднее.
Она, конечно, знала, что имя Алана произносить опасно, и предупредила меня об этом; и, конечно же, она знала, что меня подозревают в преступлении.
Я решил, что резкость ее последних слов (вслед за ними она тотчас же громко заиграла что-то бравурное) означала желание положить конец этому разговору.
Я стоял рядом с нею, делал вид, будто слушаю и восхищаюсь, на самом же деле меня далеко унес вихрь собственных мыслей.
Впоследствии я убедился, что эта юная леди -- большая любительница всего загадочного, и, разумеется, этот наш первый разговор превратила в загадку, недоступную моему пониманию.
Много времени спустя я узнал, что воскресный день был использован с толком, что за это время разыскали и допросили рассыльного из банка, дознались, что я был у Чарлза Стюарта, и сделали вывод, что я тесно связан с Джемсом и Аланом и, по всей вероятности, состою с последним в переписке.
Отсюда и прозрачный намек, который был брошен мне из-за клавикордов.
Одна из младших девушек, стоявших у окна, которое выходило на улицу, прервала игру сестры и крикнула, чтобы все шли сюда скорей: "Сероглазка опять тут!"
Сестры немедленно бросились к окну, оттесняя одна другую, чтобы лучше видеть.
Окно-фонарь, к которому они подбежали, находилось в углу комнаты -- оно выдавалось над входной дверью и боком выходило в переулок.
-- Идите сюда, мистер Бэлфур, -- закричали девушки, -- посмотрите, какая красавица!
В последнее время она часто приходит сюда, и всегда с какими-то оборванцами, но выглядит как настоящая леди!
Мне не было нужды всматриваться, я бросил один только быстрый взгляд.
Я боялся, что она увидит, как я смотрю на нее сверху, из этой комнаты, откуда слышится музыка, а она стоит на улице возле дома, где отец ее в эту минуту, быть может, со слезами умоляет не лишать его жизни, где я сам только что возмущался его жалобами.
Но даже от одного взгляда на нее я почувствовал себя гораздо увереннее и почти перестал испытывать благоговейную робость перед этими юными леди.
Спору нет, они были красивы, но Катриона тоже была красива, и от нее исходил какой-то теплый свет, как от пламенеющего уголька.