О, да вы побледнели! -- воскликнул он. -- Я задел за живое вашу бесстыжую душу!
Вы бледны, и у вас бегают глаза, мистер Дэвид!
Вы поняли, что могила и виселица куда ближе, чем вы воображали!
-- Просто естественная слабость, -- сказал я. -- Ничего позорного в этом нет.
Позор... -- хотел я продолжить.
-- Позор ожидает вас на виселице, -- перебил он.
-- Где сравняюсь с милордом вашим отцом, -- сказал я.
-- О, нисколько! -- воскликнул он. -- Вы не понимаете сути дела.
Мой отец пострадал за государственное преступление, за вмешательство в дела королей.
А вас повесят за подлое убийство из самых низких целей.
И вы играли в нем гнусную роль предателя, вы заговорили с этим беднягой, чтобы задержать его, а вашими сообщниками была шайка горских оборванцев.
Можно доказать, мой великолепный мистер Бэлфур, можно доказать, и мы докажем, уж поверьте мне, человеку, от которого кое-что зависит, мы сможем доказать и докажем, что вам за это было заплачено.
Я так и вижу, как переглянутся судьи, когда я представлю улики и выяснится, что вы, такой образованный юноша, дали себя подкупить и пошли на это ужасное дело ради каких-то обносков, бутылки виски и трех шиллингов и пяти с половиной пенсов медной монетой!
Меня словно обухом ударило; в его словах была доля правды: одежда, бутылка ирландского виски и три шиллинга пять с половиной пенсов медяками -- это было почти все, с чем Алан и я ушли из Охарна, и я понял, что кто-то из людей Джемса проболтался в тюрьме.
-- Как видите, мне известно больше, чем вы думали, -- злорадно сказал он. -- И не рассчитывайте, мой великолепный мистер Дэвид, что правительству Великобритании и Ирландии будет трудно найти свидетелей, чтобы дать делу такой оборот.
У нас здесь, в тюрьме, сколько угодно людей, которые поклянутся в чем угодно, когда мы им прикажем, -- когда им прикажу я, если так вам больше нравится.
И теперь судите сами, что за славу вы о себе оставите, если предпочтете умереть.
С одной стороны, жизнь, вино, женщины и рука герцога, всегда готовая вас поддержать. С другой стороны, веревка на шее, виселица, на которой будут стучать ваши кости, и позорнейшая, гнуснейшая история о наемном убийце, которая останется у вас в роду и перейдет из поколения в поколение.
Вот, взгляните! -- перешел он на угрожающий визг. -- Вот я вынимаю из кармана бумагу!
Видите, чье тут написано имя -- это имя Дэвида Великолепного, и чернила едва просохли.
Смекнули, что это за бумага?
Это приказ о взятии вас под стражу, и стоит мне позвонить вот в этот колокольчик, как он будет немедленно приведен в исполнение.
И когда с этой бумагой вас препроводят в Толбут, то да поможет вам бог, ибо ваш жребий брошен!
Не стану отрицать, эта низость испугала меня не на шутку, и мужество почти покинуло меня -- так ужасна была угроза позорной смерти.
Минуту назад мистер Саймон злорадствовал, заметив, что я побледнел, но сейчас я, наверное, был белее своей рубашки, к тому же голос мой сильно дрожал.
-- В этой комнате присутствует благородный джентльмен! -- воскликнул я. -- Я обращаюсь к нему!
Я вверяю ему свою жизнь и честь.
Престонгрэндж со стуком захлопнул книгу.
-- Я же говорил вам, Саймон, -- сказал он, -- вы пошли ва-банк и проиграли свою игру.
Мистер Дэвид, -- продолжал он, -- прошу вас поверить, что вас подвергли этому испытанию не по моей воле.
И прошу вас поверить -- я очень рад, что вы вышли из него с честью.
Быть может, вы меня не сразу поймете, но тем самым вы оказали мне некоторую услугу.
Если бы мой друг добился от вас большего, чем я вчера вечером, оказалось бы, что он лучший знаток людей, чем я; оказалось бы, что каждый из нас, мистер Саймон и я, находится не на своем месте.
А я знаю, что наш друг Саймон честолюбив, -- добавил он, легонько хлопнув Фрэзера по плечу. -- Ну что же, этот маленький спектакль окончен; я настроен в вашу пользу, и, чем бы ни кончилось это неприятнейшее дело, я постараюсь, чтобы к вам отнеслись снисходительно.
Хорошие слова сказал мне Престонгрэндж, и, кроме того, я видел, что отношения между моими противниками были далеко не дружеские, пожалуй, в них даже сквозила враждебность.
Тем не менее я не сомневался, что этот допрос был обдуман, а быть может, и прорепетирован ими совместно; очевидно, мои противники решили испробовать на мне все средства, и теперь, когда не подействовали ни убеждения, ни лесть, ни угрозы, мне оставалось только гадать, что же они придумают еще.
Но после перенесенной пытки у меня мутилось в глазах и дрожали колени, и я только и мог, что пробормотать те же слова:
-- Я вверяю вам свою жизнь и честь.
-- Хорошо, хорошо, -- сказал Престонгрэндж, -- мы постараемся спасти и то и другое.
А пока вернемся к более приятным делам.
Вы не должны гневаться на моего друга мистера Саймона, он всего лишь выполнял полученные указания.
А если вы в обиде на меня за то, что я стоял здесь, словно его пособник, то пусть ваша обида не распространится на мое ни в чем не повинное семейство.
Девочки жаждут вашего общества, и я не желаю их разочаровывать.
Завтра они собираются в Хоуп-Парк, вот и вам хорошо бы прогуляться с ними.
Но сначала загляните ко мне, быть может, мне понадобится сказать вам кое-что наедине, и потом я вас передам под надзор моим барышням, а до тех пор еще раз подтвердите свое обещание молчать.
Напрасно я не отказался сразу, но, говоря по правде, в ту минуту я соображал довольно туго и послушно повторил обещание. Как я с ним простился -- не помню, но когда я очутился на улице и за моей спиной захлопнулась дверь, я с облегчением прислонился к стене дома и отер лицо.
Мистер Саймон, этот, как мне казалось, страшный призрак, не выходил у меня из головы, подобно тому, как внезапный грохот еще долго отдается в ушах.
В памяти моей вставало все, что я слыхал и читал об отце Саймона, о нем самом, о его лживости и постоянных многочисленных предательствах, и все это перемешивалось с тем, что я сейчас испытал сам.
Каждый раз, вспоминая о гнусной, ловко придуманной клевете, которой он хотел меня заклеймить, я вздрагивал от ужаса.
Преступление человека на виселице у Лит-Уокской дороги мало чем отличалось от того, что теперь навязывали мне.