Разумеется, подлое дело свершили эти двое взрослых мужчин, отняв у ребенка какие-то жалкие гроши, но ведь и мои поступки в том виде, как их намерен представить на суде Саймон Фрэзер, выглядят не менее подлыми и возмутительными.
Меня заставили очнуться голоса двух слуг в ливреях; они разговаривали у дверей Престонгрэнджа.
-- Держи-ка записку, -- сказал один, -- и мчись что есть духу к капитану.
-- Опять притащат сюда этого разбойника? -- спросил другой.
-- Да, видно так, -- сказал первый. -- Хозяину и Саймону он спешно понадобился.
-- Наш Престонгрэндж вроде бы малость свихнулся, -- сказал второй. -- Скоро он этого Джемса Мора насовсем у себя оставит.
-- Ну, это не наше с тобой дело, -- ответил первый.
И они разошлись: один убежал с запиской, другой вернулся в дом.
Это не сулило ничего хорошего.
Не успел я уйти, как они послали за Джемсом Мором, и, наверное, это на него намекал мистер Саймон, сказав о людях, которые сидят в тюрьме и охотно пойдут на что угодно, лишь бы выкупить свою жизнь.
Волосы зашевелились у меня на голове, а через секунду вся кровь отхлынула от сердца: я вспомнил о Катрионе.
Бедная девушка! Ее отцу грозила виселица за такие некрасивые проступки, что его, конечно, не помилуют.
Но что еще противнее: теперь он готов спасти свою шкуру ценою позорнейшего и гнуснейшего убийства -- убийства с помощью ложной клятвы. И в довершение всех наших бед, по-видимому, его жертвой буду я.
Я быстро зашагал, сам не зная куда, чувствуя только, что мне необходим воздух, движение и простор.
ГЛАВА VII. Я НАРУШАЮ СВОЕ СЛОВО
Могу поклясться, что совершенно не помню, как я очутился на Ланг-Дайкс -- проселочной дороге на северном, противоположном городу берегу озера.
Отсюда мне была видна черная громада Эдинбурга; на склонах над озером высился замок, от него бесконечной чередой тянулись шпили, остроконечные крыши и дымящие трубы, и от этого зрелища у меня защемило сердце.
Несмотря на свою молодость, я уже привык к опасностям, но ничем еще я не был так потрясен, как опасностью, с которой столкнулся нынче утром в так называемом мирном и безопасном городе.
Угроза попасть в рабство, погибнуть в кораблекрушении, угроза умереть от шпаги или пули -- все это я вынес с честью, но угроза, которая таилась в пронзительном голосе и жирном лице Саймона, бывшего лорда Ловэта, страшила меня, как ничто другое.
Я присел у озера, где сбегали в воду камыши, окунул руки в воду и смочил виски.
Если бы не боязнь лишиться остатков самоуважения, я бы бросил свою безрассудную дерзкую затею.
Но -- называйте это отвагой или трусостью, а, по-моему, тут было и то и другое -- я решил, что зашел слишком далеко и отступать уже поздно.
Я не поддался этим людям, не поддамся им и впредь. Будь что будет, но я должен стоять на своем.
Сознание своей стойкости несколько приободрило меня, но не слишком.
Где-то в сердце у меня словно лежал кусок льда, и мне казалось, что жизнь беспросветно мрачна и не стоит того, чтобы за нее бороться.
Я вдруг почувствовал острую жалость к двум существам.
Одно из них -- я сам, такой одинокий, среди стольких опасностей.
Другое -- та девушка, дочь Джемса Мора.
Я мало говорил с ней, но я ее рассмотрел и составил о ней свое мнение.
Мне казалось, что она, совсем как мужчина, ценит превыше всего незапятнанную честь, что она может умереть от бесчестья, а в эту самую минуту, быть может, ее отец выменивает свою подлую жизнь на мою.
Мне подумалось, что наши с ней судьбы внезапно переплелись.
До сих пор она была как бы в стороне от моей жизни, хотя я вспоминал о ней со странной радостью; сейчас обстоятельства внезапно столкнули нас ближе -- она оказалась дочерью моего кровного врага и, быть может, даже моего убийцы.
Как это жестоко, думал я, что всю свою жизнь я должен страдать и подвергаться преследованиям из-за чужих дел и не знать никаких радостей.
Я не голодаю, у меня есть кров, где я могу спать, если мне не мешают тяжелые мысли, но, кроме этого, мое богатство ничего мне не принесло.
Если меня приговорят к виселице, то дни мои, конечно, сочтены; если же меня не повесят и я выпутаюсь из этой беды, то жизнь будет тянуться еще долго и уныло, пока не наступит мой смертный час.
И вдруг в памяти моей всплыло ее лицо, такое, каким я видел его в первый раз, с полуоткрытыми губами; я почувствовал замирание в груди и силу в ногах и решительно направился в сторону Дина.
Если меня завтра повесят и если, что весьма вероятно, эту ночь мне придется провести в тюрьме, то напоследок я должен еще раз увидеть Катриону и услышать ее голос.
Быстрая ходьба и мысль о том, куда я иду, придали мне бодрости, и я даже чуть повеселел.
В деревне Дин, приютившейся в долине у реки, я спросил дорогу у мельника; он указал мне ровную тропинку, по которой я поднялся на холм и подошел к маленькому опрятному домику, окруженному лужайками и яблоневым садом.
Сердце мое радостно билось, когда я вошел в садовую ограду, но сразу упало, когда я столкнулся лицом к лицу со свирепого вида старой дамой в мужской шляпе, нахлобученной поверх белого чепца.
-- Что вам здесь нужно? -- спросила она.
Я сказал, что пришел к мисс Драммонд.
-- А зачем вам понадобилась мисс Драммонд?
Я сказал, что познакомился с ней в прошлую субботу, что мне посчастливилось оказать ей пустяковую услугу и пришел я сюда по ее приглашению.
-- А, так вы Шесть-пенсов! -- с колкой насмешкой воскликнула старая дама. -- Экая щедрость и экий благородный джентльмен!
А у вас есть имя и фамилия, или вас так и крестили -- "Шесть-пенсов"?
Я назвал себя.
-- Боже правый! -- воскликнула она. -- Да неужто у Эбенезера есть сын?
-- Нет, сударыня, -- сказал я. -- Я сын Александра.
Теперь владелец Шоса я.