Ну, ну, -- продолжала она, -- вы посвоему не такой уж скверный малый. Наверное, ваши недостатки чем-то искупаются.
Только, ох, Дэвид Бэлфур, вы ужасная деревенщина.
Надо вам, дружок, пообтесаться, надо, чтобы вы ступали полегче и чтобы вы поменьше мнили, о своей прекрасной особе; да еще постарайтесь усвоить, что женщины не гренадеры.
Хотя где уж вам!
До последнего своего дня вы будете смыслить в женщинах не больше, чем я в холощении кабанов.
Никогда еще я не слыхал от женщины таких слов; в своей жизни я знал всего двух женщин -- свою мать и миссис Кемпбелл, и обе были весьма благочестивы и весьма деликатны. Должно быть, на моем лице отразилось изумление, ибо миссис Огилви вдруг громко расхохоталась.
-- О господи, -- воскликнула она, борясь со смехом, -- ну и дурацкая же у вас физиономия, а еще хотите жениться на дочери горного разбойника!
Дэви, милый мой, надо вас непременно поженить -- хотя бы для того, чтобы посмотреть, какие у вас получатся детки!
Ну, а теперь, -- продолжала она, -- нечего вам здесь топтаться, вашей девицы нет дома, и боюсь, что старуха Огилви не слишком подходящее общество для вашей милости.
К тому же, кроме меня самой, некому позаботиться о моем добром имени, а я и так слишком долго пробыла наедине с весьма соблазнительным юношей.
За шестью пенсами зайдете в другой раз! -- крикнула она мне уже вслед.
Стычка с этой старой насмешницей придала моим мыслям смелость, которой им сильно недоставало.
Уже два дня, как образ Катрионы сливался со всеми моими размышлениями; она была как бы фоном для них, и я почти не оставался наедине с собой: она всегда присутствовала где-то в уголке моего сознания.
А сейчас она стала совсем близкой, ощутимой; казалось, я мог дотронуться до нее, которой не касался еще ни разу. Я перестал сдерживать себя, и душа моя, счастливая этой слабостью, ринулась к ней; глядя вокруг, вперед и назад, я понял, что мир -- унылая пустыня, где люди, как солдаты в походе, должны выполнять свой долг со всей стойкостью, на какую они способны, и в этом мире одна лишь Катриона может внести радость в мою жизнь.
Мне самому было удивительно, как я мог предаваться таким мыслям перед лицом опасности и позора; а когда я вспомнил, какой я еще юнец, мне стало стыдно.
Я должен закончить образование, должен найти себе какое-то полезное дело и пройти службу там, где все обязаны служить; я еще должен присмотреться к себе, понять себя и доказать, что я мужчина, и здравый смысл заставлял меня краснеть оттого, что меня уже искушают мысли о предстоящих мне святых восторгах и обязанностях.
Во мне заговорило мое воспитание: я вырос не на сладких бисквитах, а на черством хлебе правды.
Я знал, что не может быть мужем тот, кто еще не готов стать отцом; а такой юнец, как я, в роли отца был бы просто смешон.
Погруженный в эти мысли, примерно на полпути к городу я увидел шедшую мне навстречу девушку, и смятение мое возросло.
Мне казалось, что я мог так много сказать ей, но начать было не с чего; и, вспомнив, как я был косноязычен сегодня утром в гостиной генерального прокурора, я думал, что сейчас совсем онемею.
Но стоило ей подойти ближе, как мои страхи улетучились, и даже эти мои тайные мысли меня больше ничуть не смущали. Оказалось, что я могу разговаривать с нею свободно и рассудительно, как разговаривал бы с Аланом.
-- О! -- воскликнула она. -- Вы приходили за своими шестью пенсами!
Вы их получили? Я ответил, что нет, но поскольку я ее встретил, значит, прошелся не зря.
-- Хотя я вас сегодня уже видел, -- добавил я и рассказал, когда и где.
-- А я вас не видела, -- сказала она. -- Глаза у меня не маленькие, но я плохо вижу вдаль.
Я только слышала пение.
-- Это пела мисс Грант, -- сказал я, -- старшая и самая красивая из дочерей Престонгрэнджа.
-- Говорят, они все очень красивые.
-- То же самое они думают о вас, мисс Драммонд, -- ответил я. -- Они все столпились у окна, чтобы на вас посмотреть.
-- Как жаль, что я такая близорукая, -- сказала Катриона. -- Я бы тоже могла их увидеть.
Значит, вы были там?
Наверное, славно провели время: хорошая музыка и хорошенькие барышни!
-- Нет, вы ошибаетесь, -- сказал я. -- Я чувствовал себя не лучше, чем морская рыба на склоне холма.
По правде сказать, компания грубых мужланов подходит мне куда больше, чем общество хорошеньких барышень.
-- Да, мне тоже так кажется, -- сказала она, и мы оба рассмеялись.
-- Странная вещь, -- сказал я. -- Я ничуть не боюсь вас, а от барышень Грант мне хотелось поскорее сбежать.
И вашу родственницу я тоже боюсь.
-- Ну, ее-то все мужчины боятся! -- воскликнула Катриона. -- Даже мой отец.
Упоминание об отце заставило меня умолкнуть.
Идя рядом с Катрионой, я смотрел на нее и вспоминал этого человека, все немногое, что я о нем знал, и то многое, что я в нем угадывал; я сопоставлял одно с другим и понял, что молчать об этом нельзя, иначе я буду предателем.
-- Кстати, о вашем отце, -- сказал я. -- Я видел его не далее, как сегодня утром.
-- Правда? -- воскликнула она с радостью в голосе, прозвучавшей для меня укором. -- Вы видели Джемса Мора?
И, быть может, даже разговаривали с ним?
-- Даже разговаривал, -- сказал я.
И тут все обернулось для меня как нельзя хуже.
Она взглянула на меня полными благодарности глазами.
-- О, спасибо вам за это, -- сказала она.
-- Меня не за что благодарить, -- начал я и умолк.
Но мне показалось, что если я о стольком умалчиваю, то хоть что-то все же должен ей сказать. -- Я говорил с ним довольно резко.
Он мне не очень понравился, поэтому я был с ним резок, и он рассердился.