-- Хватит махать кулаками, -- сказал он. -- Вы оскорбили шентльмена. Это неслыханная наглость -- сказать шентльмену и к тому же королевскому офичеру, пудто он не умеет говорить по-англишки!
У нас есть шпаги, и рядом Королевский парк.
Фы пойдете первым, или мне показать фам дорогу?
Я ответил таким же поклоном, предложил ему идти вперед и последовал за ним.
Шагая позади, я слышал, как он бормотал что-то насчет "англишкого языка" и королевского мундира, из чего можно было бы заключить, что он оскорблен всерьез.
Но его выдавало то, как он вел себя в начале нашего разговора.
Без сомнения, он явился сюда, чтобы затеять со мной ссору под любым предлогом; без сомнения, я попал в ловушку, устроенную моими недругами; и, зная, что фехтовальщик я никудышный, не сомневался, что из этой схватки мне не выйти живым.
Когда мы вошли в скалистый, пустынный Королевский парк, меня то и дело подмывало убежать без оглядки, -- так не хотелось мне обнаруживать свою неумелость и так неприятно было думать, что меня убьют или хотя бы ранят.
Но я внушил себе, что если враги в своей злобе зашли так далеко, то теперь уж не остановятся ни перед чем, а принять смерть от шпаги, пусть даже не очень почетную, все же лучше, чем болтаться в петле.
К тому же, подумал я, после того, как я неосторожно наговорил ему дерзостей и так быстро ответил ударом на удар, у меня уже нет выхода; если даже я побегу, мой противник, вероятно, догонит меня, и ко всем моим бедам прибавится еще и позор.
И, поняв все это, я уже без всякой надежды продолжал шагать за ним, точно осужденный за палачом.
Мы миновали длинную вереницу скал и подошли к Охотничьему болоту.
На лужке, покрытом мягким дерном, мой противник выхватил шпагу.
Здесь нас никто не мог видеть, кроме птиц; и мне ничего не оставалось, как последовать его примеру и стать в позицию, изо всех сил стараясь выглядеть уверенно.
Что-то, однако, не понравилось мистеру Дункансби; очевидно, усмотрев в моих движениях какую-то неправильность, он помедлил, окинул меня острым взглядом, отскочил и сделал выпад, угрожая мне концом шпаги.
Алан не показывал мне таких приемов, к тому же я был подавлен ощущением неминуемой смерти, поэтому совсем растерялся и, беспомощно стоя на месте, думал только о том, как бы пуститься наутек.
-- Што с вами, шорт вас дери? -- крикнул лейтенант и вдруг ловким движением выбил у меня из рук шпагу, которая отлетела далеко в камыши.
Он дважды повторил этот маневр, а подняв свой опозоренный клинок в третий раз, я увидел, что мой противник уже засунул шпагу в ножны и ждет меня со злым лицом, заложив руки за спину.
-- Разрази меня гром, если я до вас дотронусь! -- закричал он и язвительно спросил, какое я имею право выходить на бой с "шентльменом", если не умею отличить острия шпаги от рукоятки.
Я ответил, что виной тому мое воспитание, и осведомился, может ли он по справедливости сказать, что получил удовлетворение в той мере, в какой, к сожалению, я мог его дать, и что я держался, как мужчина.
-- Это ферно, -- сказал он, -- я и сам шеловек храбрый и отвашный, как лев.
Но стоять, как вы стояли, даже не умея дершать шпагу, -- нет, у меня не хватило бы духу!
Прошу прощенья, что ударил вас, хотя вы стукнули меня еще сильнее, у меня до сих пор в голове гудит.
Знай я такое дело, я бы нипочем не стал связываться!
-- Хорошо сказано, -- ответил я. -- Уверен, что в другой раз вы не захотите быть марионеткой в руках моих врагов.
-- Да ни за что, Пэлфур! -- воскликнул он. -- Если подумать, так они меня сильно обидели, заставив фехтовать все равно, что со старой бабкой или малым ребенком!
Так я ему и скажу и, ей-богу, вызову его сражаться со мной!
-- А если бы вы знали, почему мистер Саймон зол на меня, -- сказал я, -- вы оскорбились бы еще больше за то, что вас впутывают в такие дела.
Он поклялся, что охотно верит этому, что все Ловэты сделаны из одного теста, которое месил сам дьявол; потом вдруг крепко пожал мне руку и заявил, что я в общем-то славный малый и какая жалость, что никто как следует не занялся моим воспитанием; если у него найдется время, то он непременно последит за ним сам.
-- Вы могли бы оказать мне куда более важную услугу, -- сказал я; и когда он спросил, какую же именно, я ответил: -- Пойдите вместе со мной к одному из моих врагов и подтвердите, как я себя вел сегодня.
Это будет истинная услуга.
Хотя мистер Саймон на первый раз послал мне благородного противника, но ведь он замыслил убийство, -- значит, пошлет и второго, и третьего, а вы уже видели, как я владею холодным оружием, и можете судить, чем, по всей вероятности, это кончится.
-- Будь я таким фехтовальщиком, как вы, я тоже этому не обрадовался бы! -- воскликнул он. -- Но я расскажу о вас все по справедливости!
Идем!
Если я шел в этот проклятый парк, с трудом передвигая ноги, то на обратном пути я шагал легко и быстро, в такт прекрасной песне, древней, как библия; "Жало смерти меня миновало" -- таковы были ее слова.
Помнится, я почувствовал нестерпимую жажду и напился из колодца святой Маргариты, стоявшего у дороги. Вода показалась мне необычайно вкусной.
Сговариваясь на ходу о подробностях предстоящего нам объяснения, мы прошли мимо церкви, поднялись до Кэнонгейт и по Низербау подошли прямо к дому Престонгрэнджа.
Лакей сказал, что его светлость дома, но занимается с другими джентльменами каким-то секретным делом и приказал его не беспокоить.
-- Мое дело займет всего три минуты, и откладывать его нельзя, -- сказал я. -- Передайте ему, что оно вовсе не секретно, и я даже рад буду присутствию свидетелей.
Лакей неохотно отправился докладывать, а мы осмелились пройти вслед за ним в переднюю, куда из соседней комнаты доносились приглушенные голоса.
Как оказалось, там у стола собрались трое -- Престонгрэндж, Саймон Фрэзер и мистер Эрскин, пертский шериф; они как раз обсуждали эпинское дело и были очень недовольны моим вторжением, однако решили принять меня.
-- А, мистер Бэлфур, что вас заставило вернуться сюда? И кого это вы с собой привели? -- спросил Престонгрэндж.
Фрэзер тем временем молчал, уставясь в стол.
-- Этот человек пришел, чтобы дать свидетельство в мою пользу, милорд, и мне кажется, вам необходимо его выслушать, -- ответил я и повернулся к Дункансби.
-- Могу сказать одно, -- произнес лейтенант. -- Мы с Пэлфуром сегодня обнажили шпаги у Охотничьего болота, о чем я ошень теперь сожалею, и он вел себя, как настоящий шентльмен.
И я очень уважаю Пэлфура, -- добавил он.
-- Благодарю за честные слова, -- сказал я.
Затем, как мы условились, Дункансби сделал общий поклон и вышел из комнаты.
-- Но ради бога, при чем тут я? -- сказал Престонгрэндж.
-- Это я объясню вам в двух словах, милорд, -- ответил я. -- Я привел этого джентльмена, офицера армии его величества, чтобы он при вас подтвердил свое мнение обо мне.