Было около половины четвертого, когда я вышел на Ланг-Дайкс.
Меня влекло в деревню Дин.
Так как там жила Катриона, а ее родня, Гленгайлские Макгрегоры, почти наверное будет пущена по моему следу, то это было одним из немногих мест, от которых мне следовало держаться подальше; но я был очень молод и, кажется, очень влюблен, а потому, не задумываясь, повернул в сторону деревни.
Правда, чтобы успокоить совесть и здравый смысл, я старался соблюдать осторожность.
Там, где дорога пошла в гору, я, взойдя на перевал, внезапно бросился в ячмень и притаился там, выжидая.
Некоторое время спустя мимо прошел человек, по виду горец, но мне совершенно незнакомый.
Вскоре прошел рыжеголовый Нийл.
Затем проехала тележка мельника, а после шел только всякий деревенский люд.
Этого было достаточно, чтобы заставить самого отчаянного смельчака отказаться от своей цели, но во мне еще сильнее разгорелось желание попасть в деревню Дин.
Я убеждал себя, что появление Нийла на этой дороге вполне естественно, ибо эта дорога вела к дому, где жила дочь его господина; что касается первого прохожего, то, если я стану пугаться всякого попавшегося на пути горца, мне далеко не уйти.
И, успокоив себя этими хитрыми доводами, я прибавил шагу и в самом начале пятого уже был у калитки миссис Драммонд-Огилви.
Обе дамы были в доме; увидев их через открытую дверь, я сорвал с себя шляпу.
-- Тут пришел один малый за своими шестью пенсами, -- сказал я, думая, что это понравится вдове.
Катриона выбежала мне навстречу и сердечно поздоровалась; к моему удивлению, старая дама встретила меня не менее приветливо.
Много времени спустя я узнал, что она еще на рассвете посылала верхового в Куинсферри к Ранкилеру, который, как она знала, был поверенным по делам имения Шос, и у нее в кармане лежало письмо от моего доброго друга с самыми лестными словами обо мне и моем будущем.
Но даже не зная об этом письме, я легко разгадал, что она замышляет.
Быть может, я и в самом деле был "деревенщиной", но не настолько, как ей представлялось; и даже при моем не слишком тонком уме мне было ясно, что она вознамерилась устроить брак своей родственницы с безбородым мальчишкой, который как-никак владел поместьем в Лотиане.
-- Пусть-ка Шесть-пенсов отведает нашей похлебки. Кэтрин, -- сказала она. -- Сбегай и скажи девушкам.
И пока мы оставались одни, она всячески старалась польстить мне, всегда умно, всегда как бы подшучивая, по-прежнему называя меня "Шесть-пенсов", но таким тоном, который должен был возвысить меня в собственных глазах.
Когда вернулась Катриона, намерения старой дамы стали еще более очевидны, если только это было возможно; она принялась расхваливать достоинства девушки, словно барышник, продающий коня.
Щеки мои пылали при мысли, что она считает меня таким тупицей.
Порой мне приходило в голову, что наивная девушка даже не догадывается, что ее выставляют напоказ, и тогда мне хотелось стукнуть старую перечницу дубиной; а порой казалось, что обе они сговорились завлечь меня в ловушку, и тогда я мрачнел, хмурился и сидел между ними, как воплощение неприязни.
Наконец, старая сваха придумала наилучшую уловку -- оставить нас наедине.
Если уж во мне зародится подозрение, заглушить его бывает нелегко.
Но хотя я знал, к какому воровскому роду принадлежит Катриона, для меня было невозможно смотреть ей в глаза и не верить ей.
-- Я не должна вас расспрашивать? -- быстро спросила она, как только мы остались одни.
-- Нет, сегодня я могу говорить обо всем с чистой совестью, -- ответил я. -- Я уже не связан словом, и после того, что произошло за сегодняшний день, я бы не дал его снова, если бы меня о том попросили.
-- Тогда рассказывайте скорее, -- поторопила она. -- Тетушка вот-вот вернется.
Я рассказал ей всю историю с лейтенантом с начала до конца, стараясь представить ее как можно смешнее, и в самом деле все это было так нелепо, что невольно вызывало смех.
-- Оказывается, все-таки грубые мужланы для вас столь же неподходящее общество, как и хорошенькие барышни! -- воскликнула она, когда я кончил. -- Но как же это ваш отец не научил вас владеть шпагой?
В жизни не слыхала ничего подобного! Это так неблагородно!
-- Во всяком случае, неудобно, -- сказал я, -- а мой отец -- честнейший человек! -- вероятно, витал в облаках, иначе он не стал бы вместо фехтования обучать меня латыни.
Но, как видите, я делаю, что могу: я, подобно жене Лота, превращаюсь в соляной столб и даю себя рубить.
-- Знаете, отчего я смеюсь? -- сказала Катриона. -- Вот отчего: я такая, что мне следовало бы родиться мужчиной.
И я часто воображаю, что я мужчина, и придумываю для себя всякие приключения.
Но когда дело доходит до боя, я спохватываюсь, что я ведь только девушка, что я не умею держать шпагу или нанести хороший удар, и тогда я перекраиваю свою историю так, чтобы бой не состоялся, а я бы все равно вышла победительницей -- вот как вы с вашим лейтенантом; и я -- мальчик и все время произношу благородные слова, совсем как мистер Дэвид Бэлфур.
-- Вы кровожадная девица, -- сказал я.
-- Я знаю, что надо уметь шить, прясть и вышивать, -- ответила она, -- но если бы вы только этим и занимались, вы бы поняли, какая это скука. И по-моему, это вовсе не значит, что мне хочется убивать.
А вам не случалось убить человека?
-- Случалось, и даже двоих.
И я был тогда мальчишкой, которому еще надо -- бы учиться в школе, -- ска зал я. -- Но, вспоминая об этом, я нисколько не стыжусь.
-- Но что вы чувствовали тогда... после этого? -- спросила она.
-- Я сидел и ревел, как малый ребенок, -- сказал я.
-- Я понимаю! -- воскликнула она. -- Я знаю, откуда берутся эти слезы.
Во всяком случае, я не желаю убивать, я хочу быть Кэтрион Дуглас, которая, когда выломали засов, просунула в скобы свою руку.
Это моя любимая героиня.
А вы хотели бы так умереть за своего короля?
-- По правде говоря, -- сказал я, -- моя любовь к королю (бог да благословит его курносое величество!) гораздо более сдержанна; к тому же я сегодня так близко видел смерть, что теперь предпочитаю думать о жизни.
-- Это хорошо, -- сказала она, -- так и должен рассуждать мужчина!
Только вам нужно научиться фехтовать. Мне было бы неприятно, если б мой друг не умел сражаться.