Но тех двоих вы, наверное, убили не шпагой.
-- Нет, -- ответил я, -- у меня была пара пистолетов.
И к счастью моему, эти люди были совсем рядом со мной, ибо стреляю я ничуть не лучше, чем фехтую.
Она тотчас выведала у меня все о сражении на бриге, о чем я умолчал, когда впервые рассказывал о себе.
-- Да, -- сказала она, -- вы очень храбрый.
А вашим другом я просто восхищаюсь и люблю его.
-- Им нельзя не восхищаться, -- сказал я. -- У него, как у всех, есть свои недостатки, но он храбрец, верный друг и добрая душа, благослови его бог!
Не верится мне, что придет такой день, когда я смогу забыть Алана! -- Сейчас я уже мог думать только об Алане и о том, что от меня одного зависит, увидимся мы нынче же ночью или нет.
-- Боже, где моя голова, ведь я забыла сообщить вам новость! -- воскликнула Катриона и рассказала мне, что получила письмо от отца: он пишет, что его перевели в Замок, где она может завтра его навестить, и что дела его улучшаются. -- Вам это, наверное, неприятно слышать, -- сказала она. -- Но можно ли осуждать моего отца, не зная его?
-- Я и не думаю его осуждать, -- ответил я. -- И даю вам слово, я рад, что у вас стало легче на душе, а если я и приуныл, что, должно быть, видно по моему лицу, то согласитесь, что сегодня неподходящий день для примирений и что люди, стоящие у власти, -- совсем не те, с кем можно поладить.
Я все еще не могу опомниться после встречи с Саймоном Фрэзером.
-- О, как можно их сравнивать! -- воскликнула она. -- И кроме того, не забывайте, что Престонгрэндж и мой отец Джемс Мор -- одной крови.
-- В первый раз об этом слышу, -- сказал я.
-- Странно, как мало вы вообще знаете, -- заметила Катриона. -- Одни называют себя Грантами, другие Макгрегорами, но все принадлежат к одному клану.
И все они сыны Эпина, в честь которого и названа наша страна.
-- Какая страна? -- спросил я.
-- Моя и ваша, -- ответила Катриона.
-- Как видно, сегодня для меня день открытий, -- сказал я, -- ибо я всегда думал, что моя страна называется Шотландией.
-- А на самом деле Шотландия -- это страна, которую вы называете Ирландией, -- возразила она. -- Настоящее же, древнее название земли, по которой мы ходим и из которой сделаны наши кости, -- Эпин.
И когда наши предки сражались за нее с Александром и римлянами, она называлась Эпин. И до сих пор так называется на вашем родном языке, который вы позабыли!
-- Верно, -- сказал я, -- и которому я никогда не учился. -- У меня не хватило духу вразумить ее относительно Александра Македонского.
-- Но ваши предки говорили на нем из поколения в поколение, -- заявила она, -- и пели колыбельные песни, когда ни меня, ни вас еще и в помине не было. И даже в вашем имени еще слышится наша родная речь.
Ах, если бы мы с вами могли говорить на этом языке, вы бы увидели, что я совсем другая!
Это язык сердца!
Дамы угостили меня вкусным обедом, стол был сервирован красивой старинной посудой, и вино оказалось отменным; очевидно, миссис Огилви была богата.
За столом мы оживленно болтали, но, заметив, что солнце быстро клонится к закату и по земле потянулись длинные тени, я встал и откланялся.
Я уже твердо решил попрощаться с Аланом, и мне нужно было найти и осмотреть условленное место при дневном свете.
Катриона проводила меня до садовой калитки.
-- Долго я вас теперь не увижу? -- спросила она.
-- Мне трудно сказать, -- ответил я. -- Быть может, долго, а быть может, никогда.
-- И это возможно, -- согласилась она. -- Вам жаль?
Я наклонил голову, глядя на нее.
-- Мне тоже, и еще как, -- сказала она. -- Мы мало виделись с вами, но я вас высоко ценю.
Вы храбрый и честный; со временем вы, наверное, станете настоящим мужчиной, и я буду рада об этом услышать.
Если даже случится худшее, если вам суждено погибнуть... что ж! Помните только, что у вас есть друг.
И долго-долго после вашей смерти, когда я буду совсем старухой, я стану рассказывать внукам о Дэвиде Бэлфуре и плакать.
Я расскажу им, как мы расстались, что я вам сказала и что сделала. "Да сохранит и направит вас бог, так будет молиться ваша маленькая подружка" -- вот что я сказала, и вот что я сделала...
Она схватила мою руку и поцеловала ее.
Это так меня поразило, что я вскрикнул, словно от боли.
Лицо ее зарделось, она взглянула мне в глаза и кивнула.
-- Да, мистер Дэвид, -- сказала она, -- вот что я думаю о вас.
Вместе с поцелуем я отдала вам душу.
Я видел на ее лице воодушевление и рыцарский пыл смелого ребенка, но не больше того.
Она поцеловала мне руку, как когда-то целовала руку принцу Чарли, в порыве высокого чувства, которое неведомо людям обычного склада.
Только теперь я понял, как сильно я ее люблю и какой трудный путь мне еще нужно пройти для того, чтобы она думала обо мне, как о возлюбленном.
И все же я чувствовал, что уже немного продвинулся на этом пути и что при мысли обо мне сердце ее бьется чуть чаще, а кровь становится чуть горячее.
После великой чести, которую она мне оказала, я уже не мог произнести какую-нибудь обычную любезность.
Мне даже трудно было говорить: в голосе ее звучало такое вдохновение, что у меня готовы были хлынуть слезы.
-- Благодарю господа, что вы так добры, дорогая, -- сказал я. -- Прощайте, моя маленькая подружка. -- Я назвал ее так, как она назвалась сама; затем поклонился и вышел за калитку.
Путь мой лежал по долине вдоль реки Лит, к Стокбриджу и Силвермилзу.