Она побледнела еще больше, и голос ее дрожал.
-- Теперь мне все ясно, -- сказал я, -- и да простит им господь их злодеяния!
Она ничего не ответила, но по-прежнему смотрела на меня, и с лица ее не сходила бледность.
-- Что же, прекрасно, -- сказал я, -- Значит, я должен умереть и те двое тоже?
-- О, что же мне делать! -- воскликнула она. -- Как я могу идти наперекор отцу, когда он в тюрьме и жизнь его в опасности?
-- Но может быть, все не так, как мы думаем? -- сказал я. -- Может быть, он опять лжет и никакого приказа он не получал; возможно, все это подстроил Саймон, без ведома вашего отца?
Она вдруг расплакалась, и у меня больно сжалось сердце; я понимал, в каком ужасном положении эта девушка.
-- Знаете что, -- сказал я, -- задержите его только на час; я попробую рискнуть и буду молить за вас бога.
Она протянула мне руку.
-- Мне так нужно хоть одно доброе слово, -- всхлипнула она.
-- Итак, на целый час, -- сказал я, беря ее руку в свою. -- Он стоит трех жизней, дорогая!
-- Целый час! -- сказала она и стала громко молить Спасителя, чтобы он простил ее.
Я подумал, что мешкать здесь больше нельзя, и убежал.
ГЛАВА XI. ЛЕС У СИЛВЕРМИЛЗА
Я не терял времени и что было духу помчался вниз по долине, мимо Стокбриджа и Силвермилза.
Каждую ночь от двенадцати до двух часов Алан ждал в условленном месте -- "в роще, что восточное Силвермилза и южнее южной мельничной запруды".
Рощу я нашел довольно легко, она сбегала по крутому склону холма к быстрой и глубокой речке; здесь я пошел медленнее, стараясь спокойно обдумать свои действия.
Я понял, что мой уговор с Катрионой -- сущая бессмыслица.
Вряд ли Нийла послали с таким поручением одного, но возможно, что он был единственным из приверженцев Джемса Мора; в таком случае я сделал все, чтобы отправить отца Катрионы на виселицу, и ничего такого, что помогло бы мне.
Сказать по правде, раньше мне все это и в голову не приходило.
Если то, что она задержала Нийла, приблизит гибель ее отца, она не простит себе этого до конца своей жизни.
А если сейчас по моим следам идут и другие, хороший же подарок я преподнесу Алану; и каково будет мне самому?
Я уже подходил к западному краю леска, когда эти мысли поразили меня, как громом.
Ноги мои вдруг сами собой остановились и сердце тоже.
"Зачем я затеял эту безумную игру?" -- подумал я и круто повернулся, готовый бежать, куда глаза глядят.
Передо мной открылся Силвермилз; тропа огибала деревню петлей, однако была видна отсюда вся как на ладони, и кто бы за мной ни охотился, горцы или не горцы, но на ней не было ни души.
Вот он, удобный случай, вот то стечение обстоятельств, которым мне советовал пользоваться Стюарт, и я побежал вдоль запруды, обогнул восточный край леса, прошел его насквозь и снова очутился на западной опушке, откуда я мог наблюдать за тропой, оставаясь невидимым.
Она попрежнему была безлюдной, и я немного приободрился.
Больше часа я сидел, притаившись за деревьями, и, наверное, ни заяц, ни орел не могли бы следить за опасностью зорче и настороженнее, чем я.
Солнце зашло еще в начале этого часа, но небо сияло золотом, и было еще совсем светло; к исходу часа дневной свет стал меркнуть, очертания предметов сливались вдали, и наблюдать стало трудно.
За это время к востоку от Силвермилза не прошел ни один человек, а в западном направлении шли только честные поселяне с женами, возвращавшиеся по домам на покой.
Если даже за мной следят самые хитроумные шпионы в Европе, думал я, и то маловероятно, чтобы они догадались, где я; забравшись немного глубже в лесок, я лег и стал дожидаться Алана.
Все это время я сильно напрягал внимание, следя не только за тропой, но и, насколько хватало глаз, за всеми кустами и полями.
Сейчас в этом уже не было надобности.
Луна в первой своей четверти поблескивала между ветвями; вокруг стояла сельская тишина, и следующие три-четыре часа я, лежа на спине, мог спокойно обдумывать свое поведение.
Прежде всего два обстоятельства не вызывали у меня сомнений: я не имел права идти сегодня в Дин, и уж если я там побывал, то не имел права лежать в этом леске, куда должен прийти Алан.
Если здраво рассуждать, то из всех лесов обширной Шотландии именно в этот мне был заказан путь; я это знал и тем не менее лежал здесь, дивясь самому себе.
Я думал о том, как дурно я сегодня поступил с Катрионой; как я твердил, что от меня зависят две человеческие жизни, и этим заставил подвергнуть опасности ее отца; и о том, что, легкомысленно явившись сюда, я опять могу выдать их обоих.
Чистая совесть -- залог мужества.
И как только я здраво оценил свои поступки, мне показалось, что я стою безоружный среди полчища опасностей.
Я быстро привстал.
А что если я сейчас пойду к Престонгрэнджу, застану его, пока он не лег спать (я легко успею дойти), и покорно отдамся в его руки?
Кто меня за это осудит?
Не стряпчий же Стюарт: мне только стоит сказать, что за мною гнались, что я отчаялся спастись и поэтому сдался.
И не Катриона, для нее тоже ответ у меня был наготове: я не мог допустить, чтобы она выдала своего отца.
И в одно мгновение я смогу избавиться от всех бед, которые, в сущности, и не были моими: выпутаться из эпинского убийства, уйти из-под власти всех Стюартов и Кемпбеллов, всех вигов и тори в стране и отныне жить по собственному разумению, наслаждаться своим богатством, увеличивать его и посвятить дни моей молодости ухаживанию за Катрионой, что для меня будет куда более подходящим занятием, чем прятаться от преследователей, словно воришка, и снова терпеть тяжкие мытарства, которыми была полна моя жизнь после бегства с Аланом.
Поначалу я не видел ничего постыдного в том, чтобы сложить оружие; я только удивлялся, почему я не додумался до этого раньше, и стал размышлять, почему же во мне свершилась такая перемена.
Очевидно, причина в том, что я пал духом, а это было следствием моего недавнего безрассудства, которое, в свою очередь, порождено старым, всеобщим позорным грехом -- безволием.
Мне тотчас же вспомнились евангельские слова: "Как сатане изгнать сатану?"
Неужели же, думал я, изза своего малодушия, из-за того, что я пошел по приятному мне пути и поддался влечению к молодой девушке, я совсем лишился самоуважения и готов погубить Алана и Джемса?