И теперь должен искать выхода там, откуда я вошел?
Нет, зло, причиненное себялюбием, надо исправить самоотречением; плоть, которую я ублажал, должна быть распята на кресте.
Я мысленно искал такой образ действий, который был бы мне наименее приятен: очевидно, я должен уйти из леса, не дождавшись Алана, и продолжить свой путь в одиночестве, во тьме, среди невзгод и опасностей, уготованных мне судьбой.
Я описываю свои размышления столь подробно потому, что они, как мне кажется, могут быть полезными и послужить уроком для молодых людей.
Но говорят, и в том, чтобы сажать капусту, есть своя истина, и даже в нравственности и вере находится место здравому смыслу.
Близился час прихода Алана, и луна уже зашла.
Если я уйду и шпионы в темноте меня не заметят (не мог же я свистнуть им, чтобы они следовали за мной!), то по ошибке они могут накинуться на Алана.
А если я останусь, то хотя бы сумею его предостеречь и, быть может, этим спасу.
Потворствуя своим желаниям, я рисковал жизнью других людей; навлекать на них опасность снова, и на этот раз во имя искупления, вряд ли было бы разумно.
И я, привстав было, опять опустился на землю, но теперь я был настроен по-иному: я одинаково удивлялся приступу малодушия и радовался охватившему меня спокойствию.
Вскоре я услышал треск сучьев.
Низко наклонившись к земле, я просвистел две-три нотки из песни Алана; он ответил таким же осторожным свистом, и немного погодя мы с Аланом натолкнулись друг на друга в темноте.
-- Неужели это ты наконец, Дэви? -- прошептал он.
-- Я самый, -- ответил я.
-- Боже, как мне хотелось тебя видеть! -- сказал он. -- Время тянулось бесконечно.
Я целые дни просиживал в стоге сена, где нельзя было разглядеть даже собственных пальцев, а потом два часа ждал тебя здесь, а ты все не шел!
Ей-богу, ты не слишком торопился -- ведь я отплываю завтра утром.
Что я говорю, не завтра, а сегодня!
-- Да, Алан, дружище, конечно, сегодня, -- сказал я. -- Уже первый час, и ты отплываешь сегодня.
Долгий тебе путь предстоит!
-- Но сначала мы всласть наговоримся, -- сказал Алан.
-- Конечно, -- ответил я, -- и у меня есть что порассказать!
И я рассказал все, что ему надлежало знать, правда, довольно сбивчиво, но в конце концов Алан понял все.
Он слушал меня, почти не задавая вопросов, иногда от души смеялся, и его смех, особенно в этой темноте, где мы не видели друг друга, удивительно согревал мне сердце.
-- А ты, Дэви, все-таки на редкость странный малый, -- сказал он, когда я кончил, -- чудак да и только, не дай бог столкнуться с такими, как ты!
А насчет того, что ты рассказал, -- ну, Престонгрэндж тоже виг, как и ты, и я о нем распространяться не стану, но, ей-богу, он был бы тебе лучшим другом, если б только ты мог ему доверять.
Но Саймон Фрэзер и Джемс Мор одной породы со мной, и я вправе говорить о них, что думаю.
Все Фрэзеры пошли от черного дьявола, это каждый знает, а от Макгрегоров меня мутит с тех пор, как я научился стоять на ногах.
Помню, одному я расквасил нос, когда еще ходить как следует не умел, я его толкнул и шмякнулся ему на спину.
Отец тогда очень этим гордился, упокой, господи, его душу, да и было чем.
Спору нет, Робин волынщик, каких мало, -- прибавил он, -- но Джемс Мор пусть идет к черту в зубы!
-- Нам надо подумать вот о чем, -- сказал я. -- Прав был Чарлз Стюарт или нет?
Им нужен только я или мы оба?
-- А ты как полагаешь, ты ведь теперь человек опытный? -- спросил Алан.
-- Не могу понять, -- сказал я.
-- И я тоже, -- признался Алан. -- Ты думаешь, эта девушка сдержала слово?
-- Конечно.
-- Ну, кто ее знает, -- сказал Алан. -- Впрочем, что теперь говорить: этот рыжий давно уже вместе с остальными.
-- А много ли их, как по-твоему? -- спросил я.
-- Смотря какие у них намерения, -- ответил Алан. -- Если они ловят одного тебя, наверно, пошлют двух-трех проворных молодцов, а если они решат, что не худо прихватить и меня, тогда человек десять -- двенадцать.
Я невольно прыснул со смеху.
-- И думается мне, ты собственными глазами увидишь, как они побегут от меня, будь их даже вдвое больше! -- воскликнул Алан.
-- Увидеть не придется, -- сказал я, -- на этот раз я от них отделался.
-- Как знать, -- возразил Алан, -- я ничуть не удивлюсь, если они притаились где-то в этом лесу.
Видишь ли, Дэвид, дружище, это ведь горцы.
А среди них, наверное, будет кое-кто из Фрэзеров и из Макгрегоров тоже; и спору нет, что и те и другие, в особенности Макгрегоры, люди умные и опытные.
Кто не гнал стадо коров целых десять миль по людным дорогам низин, зная, что его вот-вот настигнет черная стража, тот еще ничего не испытал.
Вот это, пожалуй, больше всего и научило меня быть прозорливым.
Что и говорить, это лучше, чем война, но война тоже может многому научить, хотя вообще это пустяковое дело.
Так вот, Макгрегоры -- люди бывалые.