Вы не похожи на этих невежественных, диких горцев, и вам, наверное, известно, что такое закон и что грозит тем, кто его нарушает.
-- По правде сказать, я никогда не был рьяным приверженцем закона, -- сказал он, -- а тут мне дали хорошую поруку.
-- Что вы собираетесь со мной делать? -- спросил я.
-- Ничего дурного, -- ответил он, -- ровно ничего.
У вас, видно, есть заступники.
Ничего с вами не случится, скоро будем на месте.
Море начинало понемногу сереть, на востоке слабо засветились розовые и красные облачка, похожие на медленно тлеющие угли, и сейчас же на вершине скалы Басе проснулись и заголосили морские птицы.
Скала Басе, как известно, одиноко стоящий камень, но такой огромный, что его гранита хватило бы на целый город.
Море было необычайно тихим, но плеск воды у подножия скалы с гулким шумом отдавался в расселинах.
Занималась заря, и я уже мог рассмотреть отвесные утесы, покрытые птичьим пометом, словно инеем, покатую вершину, поросшую зеленой травой, стаи белых бакланов, кричавших со всех сторон, и черные развалины тюрьмы над самым морем.
И вдруг меня осенила догадка.
-- Вы везете меня сюда! -- вскричал я.
-- Да, прямо на Басе, приятель, -- сказал он. -- В давние времена тут томились святые, но вы-то вряд ли попали сюда без вины.
-- Но ведь здесь теперь никого нет! -- снова воскликнул я. -- Темница давно разрушена.
-- Что ж, зато бакланам будет с вами веселее, -- сухо сказал Энди.
При свете наступающего дня я увидел, что посреди лодки, вместе с камнями, которые служат для рыбаков балластом, лежит несколько бочонков, корзин и вязанки дров.
Все это было выгружено на скалу; Энди, я и три моих горца -- я называю их своими, хотя скорее они владели мною, -- также сошли на берег.
Еще не взошло солнце, когда лодка двинулась в обратный путь; заскрипели весла в уключинах, перекликаясь с эхом среди скал, и мы остались одни в этом странном месте заточения.
Энди Дэйл, которому я дал шутливое прозвище мэра скалы Басе, был одновременно и пастухом и смотрителем дичи в этом небольшом и богатом поместье.
Он присматривал за десятком овец, которые на травянистом склоне утеса, где они паслись и жирели, напоминали мне изображения животных на крыше собора.
На его попечении были еще и бакланы, которые гнездились в скалах и представляли собою довольно необычный источник дохода.
Птенцы бакланов считались весьма изысканным блюдом, и любители полакомиться охотно платили по два шиллинга за штуку. Сало и перья взрослых птиц тоже ценились высоко; еще и до сих пор в Северном Бервике священнику выплачивают часть жалованья бакланами, что и заставляет некоторых пасторов домогаться этого прихода.
Энди проводил на скалах целые дни, зачастую и ночи, выполняя свои разнообразные обязанности и сторожа птиц от браконьеров; здесь он чувствовал себя, как фермер в своей усадьбе.
Велев нам взвалить на спину груз, что я и не замедлил сделать, он отомкнул калитку, единственный вход на остров, и через развалины крепости провел к сторожке.
Судя по золе в очаге и по кровати, стоявшей в углу, здесь было его постоянное жилище.
Кровать он предложил мне -- раз уж я корчу из себя благородного джентльмена, проворчал он.
-- Я останусь им, на чем бы я ни спал, -- ответил я. -- По божьей воле, до сих пор постели мои были жесткими, и я охотно буду спать на полу.
Пока я здесь, мистер Энди, -- так вас, кажется, зовут? -- я буду жить во всем наравне с остальными; но прошу избавить меня от ваших насмешек, которые мне не слишком нравятся.
Он немного побрюзжал, но по некотором размышлении, кажется, одобрил мои слова.
Человек он, как оказалось, был толковый и себе на уме, хороший виг и пресвитерианин; он ежедневно читал карманную Библию, умел и любил вести серьезные беседы о религии, обнаруживая склонность к суровым догмам Камерона.
Нравственность его оставалась для меня под сомнением.
Я убедился, что он усиленно занимался контрабандой и превратил развалины Тантеллона в склад контрабандных товаров.
Что до таможенных стражников, то, думается мне, жизнь любого из них он не ставил ни в грош.
Впрочем, эта часть Лотианского берега и доныне самая дикая местность в Шотландии, и обитает здесь самый отчаянный народ.
За время моего житья на скале произошел случай, о котором мне пришлось вспомнить много времени спустя.
В Форте тогда стоял военный корабль под названием "Морской конь", капитаном его был некий Пэллисер.
Случилось так, что в сентябре корабль крейсировал между Файфом и Лотианом, промеряя лотом дно, чтобы обнаружить опасные рифы.
Однажды ранним погожим утром корабль появился в двух милях к востоку от нас, спустил шлюпку и, как нам казалось, стал исследовать Уайлдфайрские скалы и Чертов куст -- места, известные своей опасностью для судов.
Но вскоре, подняв лодку на борт, корабль пошел по ветру и направился прямо к Бассу.
Энди и горцы встревожились: мое похищение было делом секретным, и если на скалу явится флотский капитан, то, по всей вероятности, не миновать огласки, а быть может, чего-нибудь и похуже.
Здесь я был одинок, я не мог, как Алан, напасть на нескольких человек сразу и был отнюдь не уверен, что военный корабль возьмет мою сторону.
Приняв это в соображение, я дал Энди слово, что буду вести себя смирно и не выйду из повиновения; меня быстро увели на вершину скалы, где все мы залегли и притаились на самом краю, поодаль друг от друга, наблюдая за кораблем.
"Морской конь" шел прямо на нас, мне даже казалось, что он неизбежно врежется в нашу скалу; с головокружительной высоты мы видели всю команду и слышали протяжные выкрики лотового у лота.
Вдруг корабль сделал поворот фордевинд и дал залп, не знаю уж, из скольких пушек.
От грохота содрогнулась скала, над нашими головами поплыл дым, несметные стаи бакланов взметнулись вверх.
Глядеть, как мелькают крылья, и слышать птичий крик было на редкость любопытно, и я подозреваю, что капитан Пэллисер подошел к скале только ради этой ребяческой забавы.
Со временем ему пришлось дорого поплатиться за это.
Пока "Морской конь" приближался к скале, я успел рассмотреть его так, что много позже мог узнать по оснастке за несколько миль; благодаря этому мне, по воле небес, удалось отвратить от друга большую беду и доставить серьезное огорчение капитану Пэллисеру.
На скале нам жилось недурно.
У нас был эль, коньяк и овсяная мука, из которой мы по утрам и вечерам варили кашу.