-- Шос, -- сказал он наконец, -- буду говорить без обиняков.
Диковина все это, и не очень мне верится, что так оно и есть, как вы говорите, может, совсем и не так, хоть вы сами, сдается мне, честный малый.
Но я все же постарше вас и порассудительней, я могу видеть то, что вам и невдомек.
Скажу вам честно и прямо. Ничего дурного не будет, если я вас здесь продержу, сколько надо; пожалуй, будет куда лучше.
И для страны тут ничего дурного нет; ну, повесят вашего горца -- и слава богу, одним меньше будет. А вот мне-то не поздоровится, если я вас отпущу.
Говорю вам как хороший виг и как честный ваш друг, а еще больше друг самому себе: оставайтесь-ка здесь с Энди и бакланами, и все тут.
-- Энди, -- промолвил я, положив руку ему на колено, -- этот горец ни в чем не повинен.
-- Экая жалость, -- сказал он. -- Но что ж поделаешь, так уж бог сотворил наш мир, что не все выходит, как нам хочется.
ГЛАВА XV. ИСТОРИЯ ЛИСА ЛЭПРАЙКА, РАССКАЗАННАЯ ЧЕРНЫМ ЭНДИ
До сих пор я почти ничего не сказал о моих горцах.
Все трое были сторонниками Джемса Мора, поэтому его причастность к моему заключению была несомненна.
Все они знали по-английски не больше двух-трех слов, но один только Нийл воображал, будто может свободно изъясняться на этом языке; однако стоило ему пуститься в разговоры, как его собеседники быстро убеждались в обратном.
Горцы были люди смирные и недалекие; они вели себя гораздо учтивее, чем можно было ожидать, судя по их неприглядной внешности, и сразу же выказали готовность прислуживать мне и Энди.
Мне казалось, что в этом пустынном месте, в развалинах древней тюрьмы, среди постоянного и непривычного для них шума моря и крика морских птиц на них нападал суеверный страх.
Когда нечего было делать, они либо заваливались спать -- а спать они могли сколько угодно, -- либо слушали Нийла, который развлекал их страшными историями.
Если же эти удовольствия были недоступны -- например, двое спали, а третий почемулибо не мог последовать их примеру, -- то он сидел и прислушивался, и я замечал, что он все тревожнее озирается вокруг, вздрагивает, лицо его бледнеет, пальцы сжимаются, и весь он точно натянутая тетива.
Мне так и не довелось узнать причину этого страха, но он был заразителен, да и наша временная обитель была такова, что располагала к боязливости.
Я не могу найти подходящего слова по-английски, но Энди постоянно повторял по-шотландски одно и то же выражение.
-- Да, -- говорил он, -- наша скала наводит жуть.
Я думал то же самое.
Здесь было жутко ночью, жутко и днем; нас окружали жуткие звуки -- стенания бакланов, плеск моря и эхо в скалах.
Так бывало в тихую погоду.
Когда бушевало море и волны разбивались о скалу с грохотом, похожим на гром или бой несчетных барабанов, было страшно, но вместе с тем весело; когда же наступало затишье, человек, прислушиваясь, мог обезуметь от ужаса. И не только горец, я и сам испытал это не раз, такое множество глухих, непонятных звуков возникало и отдавалось в расселинах скал.
Это напомнило мне одну услышанную на Бассе историю и случай, который произошел не без моего участия, круто изменил наш образ жизни и сыграл большую роль в моем освобождении.
Однажды вечером, сидя у огня, я задумался и стал насвистывать пришедшую мне на память песню Алана.
Вдруг на плечо мне легла рука, и голос Нийла велел мне перестать, потому что это "не бошеская песня".
-- Как не божеская? -- удивился я. -- Почему?
-- Не бошеская, -- повторил он. -- Она -- песня привидения, что хочет назад свою отрубленную голову.
-- Ну, тут привидения не водятся, Нийл, -- сказал я, -- очень им нужно пугать бакланов!
-- Да? -- произнес Энди. -- Вы так думаете?
А я вам скажу, что тут водилось кое-что похуже привидений.
-- Что же такое хуже привидений, Энди? -- спросил я.
-- Колдуны, -- сказал он. -- То бишь колдун.
Любопытная приключилась здесь история, -- прибавил он. -- Если желаете, я расскажу.
Разумеется, тут мы были единодушны, и даже горец, понимавший по-английски еще меньше других, и тот обратился в слух.
РАССКАЗ О ЛИСЕ ЛЭПРАИКЕ
Мой отец, Том Дэйл, упокой, господи, его душу, в молодости был бедовый малый и большой озорник, в голове у него гулял ветер, а уж благочестием он сроду не мог похвастаться.
Ему бы только бутылочки распивать, и с девушками баловать, да буянить, а вот чтобы делом каким заняться -- к этому у него охоты не было.
Ну, туда-сюда, записался он наконец в солдаты, и послали его служить в здешний гарнизон, а у нас в роду еще никто на Басе и ногой не ступал.
Незавидная тут была служба, скажу я вам.
Начальник здешний сам варил эль, да такой, что хуже и вообразить невозможно.
Провизию им с берега привозили, да только так, что ежели они сами рыбы не наловят и бакланов не настреляют, то хоть зубы на полку клади.
А тогда как раз гонения за веру начались, на Бассе в холодных каменных мешках держали мучеников и святых, соль земли, которой земля эта недостойна.
А Том Дэйл, хоть он здесь ходил под ружьем и был самый что ни на есть простой солдат, любил и бутылочку распить и с девушками баловать, а все же душа у него была не по чину благородная.
Он тут нагляделся на узников, славу нашей церкви; иной раз у него кровь вскипала, когда он видел, как мучают святых, и он со стыда сгорал от того, что приходится ему ходить под началом (либо под ружьем) у тех, кто творил эти черные дела.
Бывало, стоит он ночью на часах, кругом тишина, мороз пробирает до костей, и вдруг слышит, кто-то из узников запел псалом, другие подхватили, и вот уже из всех камер, вернее сказать, склепов, слышались священные песнопения, и чудилось ему, что он не на скале среди моря, а на небесах.
Совестно ему становилось за свою жизнь и мерещилось, что грехов у него целая куча, побольше, чем скала Басе, а главный грех то, что он пособляет мучить и губить приверженцев святой церкви.
Ну, правда, это у него скоро проходило.
Наступал день, подымались дружки-товарищи, и всех благих помыслов как не бывало.
В то время жил на Бассе божий человек, звали его Педен-пророк.