Но если я убедился, что Энди не хватало мужества, зато я мог рассчитывать на его признательность.
Он не докучал мне изъявлениями благодарности, но стал обращаться со мной и, очевидно, думать обо мне совсем иначе; а так как с этих пор он стал сильно побаиваться наших сожителей, то мы постоянно бывали вместе.
ГЛАВА XVI. ПРОПАВШИЙ СВИДЕТЕЛЬ
Семнадцатого сентября, в день условленной встречи со стряпчим Стюартом, я взбунтовался против своей судьбы.
Меня мучили и угнетали мысли о том, что он ждет меня в "Королевском гербе", и о том, что он обо мне подумает и что скажет, когда мы встретимся.
Ему трудно будет поверить правде, этого я не мог не признать, но какая жестокая несправедливость -- в его глазах я окажусь трусом и лжецом, в то время как я никогда не упускал случая сделать все, что только мог придумать.
Я повторял про себя эти слова, находя в них горькую отраду, и проверял ими все мои прошлые поступки.
Мне казалось, что в отношении Джемса Стюарта я вел себя, как брат; за все прошлое я был вправе гордиться собою, теперь оставалось подумать о настоящем.
Я не мог переплыть море и не мог полететь по воздуху, но у меня был Энди.
Я оказал ему услугу, и он ко мне очень расположен -- вот рычаг, который надобно использовать! Я должен еще раз поговорить с Энди, хотя бы только для очистки совести.
День подходил к концу; море было спокойно, на Бассе царила полная тишина и слышался только негромкий плеск и бульканье воды среди камней. Четверо моих сотоварищей разбрелись кто куда; трое Макгрегоров поднялись выше на скалу, а Энди со своей Библией примостился на солнце среди развалин; я застал его крепко спящим и, едва он открыл глаза, принялся горячо убеждать его, приводя множество доводов.
-- Если б я знал, что вам от этого будет лучше, Шос! -- сказал он, глядя на меня поверх очков.
-- Ведь я смогу спасти человека, -- настаивал я, -- и сдержать свое слово.
Что же может быть для меня лучше этого?
Разве вы не помните, что сказано в Священном писании. Энди?
А ведь Библия лежит у вас на коленях! Там сказано: "Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?"
-- Да, -- сказал он, -- для вас-то, конечно, так лучше.
А для меня?
Я тоже должен держаться своего слова.
А вы чего от меня требуете? Чтобы я продал его за сребреники.
-- Энди! Разве я произнес слово "серебро"? -- воскликнул я.
-- Ну, не в словах суть, -- ответил он, -- все и так понятно.
Дело вот как обстоит: ежели я услужу вам, как вы того хотите, значит, я потеряю свой кусок хлеба.
Понятно, вы должны будете возместить мой заработок и даже из благородства чуток добавите.
А это что, разве не подкуп?
И кабы я еще знал, что я получу ваши деньги!
Так нет, сколько я могу судить, и это еще неизвестно; и если вас повесят, что со мной-то будет?
Нет, это никак невозможно.
Ступайте-ка вы отсюда, голубчик вы мой, и дайте Энди дочитать главу.
Помнится, в глубине души я был очень благодарен ему за отказ; через минуту я ощутил почти благодарное чувство к Престонгрэнджу за то, что он избавил меня, пусть даже насильственно и незаконно, от всех окружавших меня опасностей, соблазнов и затруднений.
Но чувство это было слишком мелким и трусливым, поэтому оно быстро исчезло, и мысли о Джемсе завладели мною безраздельно.
Двадцать первое сентября -- день, на который был назначен суд, -- я провел в таком отчаянии, какое, пожалуй, испытал только еще на островке Иррейд.
Большую часть дня я пролежал на травянистом склоне, находясь в каком-то полузабытьи; Я лежал неподвижно, а в голове моей бушевали мучительные мысли.
Иногда я все же засыпал, но и во сне меня преследовал зал суда в Инверэри и узник, бросающий взгляды во все стороны в поисках пропавшего свидетеля, и я вздрагивал и просыпался все с тем же мрачным унынием в душе и ломотой во всем теле.
Кажется, Энди часто поглядывал на меня, но я не обращал на него внимания.
Вот уж поистине горек был мой хлеб и дни мои были тягостны.
На следующий день, в пятницу двадцать второго сентября, рано утром пришла лодка с провизией, и Энди сунул мне в руку пакет.
Он был без адреса, но запечатан государственной печатью.
В нем лежали две записки:
"Мистер Бэлфур теперь сам убедился, что вмешиваться уже слишком поздно.
За его поведением будут наблюдать, и его благоразумие будет вознаграждено".
Так гласила первая записка, которая, очевидно, была старательно написана левой рукой.
Разумеется, в этих словах не было ничего такого, что могло бы бросить тень на того, кто их писал, даже если бы он был обнаружен; печать, внушительно заменявшая подпись, была поставлена на отдельном, совершенно чистом листке; мне оставалось лишь признать, что покамест мои противники знают, что делают, и как можно спокойнее отнестись к угрозе, просвечивающей сквозь обещание награды.
Вторая записка удивила меня куда больше.
"Мистеру Дэвиту Бэлфуру сообщаем, что о нем беспокоится друг, у которого серые глаза" -- так было написано женской рукой, и меня так поразило, что эта записка попала ко мне в такую минуту, да еще с государственной печатью, что я просто остолбенел.
Передо мной засияли серые глаза Катрионы.
Сердце мое радостно вздрогнуло при мысли, что этот друг -- она.
Но кто же написал записку и вложил ее в послание Престонгрэнджа?
И, что самое непостижимое, почему кто-то счел нужным послать мне это приятное, но совершенно бесполезное сообщение насекалу Басе?
Единственный человек, которого я мог заподозрить, была мисс Грант.