Еще затемно я снова был в седле, и лавки в Эдинбурге только открывались, когда я с грохотом проскакал по Уэст-Бау и осадил лошадь, от которой валил пар, у дверей дома генерального прокурора.
При мне была записка Дойгу, доверенному милорда, от которого, как говорили, у него не было тайн, весьма достойному и простому человеку, толстенькому, самонадеянному и пропахшему табаком.
Он уже сидел за конторкой, выпачканной табачной жвачкой, в той самой приемной, где я случайно встретился с Джемсом Мором.
Он прочел записку истово, словно главу из Библии.
-- Гм, -- сказал он. -- Вы несколько запоздали, мистер Бэлфур.
Птичка улетела -- мы ее выпустили на волю.
-- Вы освободили мисс Драммонд? -- воскликнул я.
-- Ну да, -- ответил он. -- А зачем нам было ее держать, подумайте сами?
Кому охота подымать шум изза ребенка.
-- Где же она? -- спросил я.
-- Бог ее знает! -- сказал Дойг, пожимая плечами.
-- Наверное, она пошла домой к леди Аллардайс, -- сказал я.
-- Очень может статься, -- согласился он.
-- Так я скорей туда, -- сказал я.
-- Не хотите ли пожевать чего-нибудь перед дорогой? -- спросил он.
-- Нет, не хочу ни пить, ни есть, -- сказал я. -- Я напился молока в Рато.
-- Так, так, -- сказал Дойг. -- Ну, по крайности оставьте лошадь и пожитки, квартировать ведь, небось, тут будете.
-- Ну нет, -- сказал я. -- В такой день ни за что не пойду на своих двоих.
Дойг выражался очень простонародно, и я вслед за ним тоже заговорил на деревенский манер, право же, гораздо проще, чем я здесь написал; и я чуть не сгорел со стыда, когда чей-то голос у меня за спиной пропел куплет из баллады:
Седлайте, друзья боевые мои, Коня вороного скорей, И я полечу на крыльях любви К красавице милой моей.
Я обернулся и увидел молодую девушку в утреннем платье, которая спрятала руки в рукава, как бы желая этим удержать меня на расстоянии.
Но взгляд ее был приветлив, это я почувствовал сразу.
-- Позвольте мне выразить вам мое почтение, мисс Грант, -- сказал я, отдавая поклон.
-- И мне также, мистер Дэвид, -- отозвалась она и низко присела передо мной. -- Я хочу напомнить вам старую-престарую поговорку, что месса и мясо никогда не помеха мужчине.
Мессу я не могу вам предложить, потому что все мы добрые протестанты.
Но съесть кусок мяса я вам настойчиво советую.
Я же тем временем, думается, сумею рассказать вам кое-что небезынтересное, ради чего стоит задержаться.
-- Мисс Грант, -- сказал я, -- и без того я у вас в долгу за несколько веселых и, как мне кажется, очень добрых слов на листке бумаги без подписи.
-- Без подписи? -- переспросила она с очаровательной задумчивостью, словно силилась что-то вспомнить.
-- Если это не так, я вдвойне разочарован, -- продолжал я. -- Но у нас, право, еще будет время поговорить об этом, ведь отец ваш любезно предложил мне пожить некоторое время под одной крышей с вами. Но в данную минуту дурак не просит у вас, ничего, кроме свободы.
-- Вы так нелестно отзываетесь о себе, -- заметила она.
-- Мы с мистером Дойгом рады принять еще более нелестные прозвища, если только их выведет ваше искусное перо, -- сказал я.
-- Мне снова приходится восхищаться скромностью мужчин, -- заметила она. -- Но если вы отказываетесь от еды, ступайте немедля. Тем скорей вы вернетесь, ведь дело у вас дурацкое.
Ступайте, мистер Дэвид. -- И она открыла передо мной дверь.
Вскочив на коня, он воскликнул: "Клянусь, Меня средь лесов и полей Ничто не удержит, пока не примчусь К красавице милой моей".
Я не заставил ее повторять разрешение дважды и оценил строки, приведенные ею, уже по дороге в Дин.
Старая леди Аллардайс гуляла по саду одна, в высоком чепце, опираясь на черную, отделанную серебром трость.
Когда я спешился и подошел к ней с почтительным поклоном, она вдруг покраснела и высоко вскинула голову, как мне показалось, с величием настоящей императрицы.
-- Что привело вас к моему скромному порогу? -- воскликнула она тонким голосом, слегка в нос. -- Я бессильна его защитить.
Все мужчины из моей семьи умерли и лежат, в земле. У меня нет ни сына, ни мужа, который встал бы у моей двери. Всякий бродяга может дернуть меня за бороду, и самое ужасное, -- добавила она словно бы про себя, -- что у меня и вправду есть борода.
Я был рассержен таким приемом, а от последних ее слов, похожих на бред сумасшедшей, едва не лишился дара речи.
-- Видимо, я имел несчастье чем-то навлечь на себя ваше неудовольствие, сударыня, -- сказал я. -- И все же я беру на себя смелость спросить, где мисс Драммонд.
Она бросила на меня испепеляющий взгляд, плотно сжав губы, так что вокруг них разбежались десятка два морщинок; рука, сжимавшая трость, дрожала.
-- Да это верх наглости! -- вскричала она. -- Ты спрашиваешь о ней у меня?
Господи, если б я сама знала!
-- Так ее здесь нет? -- воскликнул я.
Она вскинула голову и стала наступать на меня с такими криками, что я в растерянности попятился.
-- Лгун разнесчастный! -- вопила она. -- Как?
Ты еще меня про нее спрашиваешь?
Да она в тюрьме, куда ты сам ее упек! Вот и весь сказ!