-- И вот она поведала мне о своих невзгодах, -- продолжала мисс Грант, -- рассказала, как она тревожится за отца и как боится за вас, без всякой к тому причины, и в каком трудном положении она оказалась, когда вы уехали. "Я долго думала и решила, что мы ведь с вами в родстве, -- сказала она, -- и мистер Дэвид не зря назвал вас красавицей из красавиц, вот мне и пришло в голову: "Если она такая красавица, значит, она добрая, что там ни говори". И я пошла прямо сюда".
Тут я простила вас, мистер Дэви.
Ведь в моем присутствии вы были как на иголках, никогда еще не видела молодого человека, который так жаждал бы избавиться от своих дам, то есть от меня и двух моих сестер. Но, оказывается, вы все-таки обратили на меня внимание и соизволили высказаться о моей красоте.
С того часа можете считать меня своим другом, я стала даже с нежностью думать о латинской грамматике.
-- Вы еще успеете вволю пошутить надо мной, -- сказал я. -- И, кроме того, мне кажется, вы к себе несправедливы.
Мне кажется, это Катриона расположила ко мне ваше сердце.
Она слишком простодушна, чтобы понять, как поняли вы, глупую неловкость своего друга.
-- Не станем спорить об этом, мистер Дэвид, -- сказала она. -- У девушек зоркий глаз.
И как бы то ни было, она вам верный друг, в этом я могла убедиться.
Я отвела ее к своему сиятельному папеньке, и его прокурорство, вдосталь испив кларета, соблаговолил принять нас обеих. "Вот Сероглазка, о которой вам за последние три дня прожужжали уши, -- сказала я. -- Она пришла подтвердить нашу правоту, и я повергаю к вашим стопам первую красавицу во всей Англии", -- при этом я лицемерно умолчала о себе.
Она и впрямь упала перед ним на колени, мне кажется, она двоилась у него в глазах, что, без сомнения, сделало ее просьбу еще более неотразимой, потому что все вы, мужчины, не лучше магометан, рассказала ему о событиях прошлой ночи и о том, как она помешала человеку, посланному ее отцом, следовать за вами, как она тревожится за отца и боится за вас; после этого она стала со слезами молить его, чтобы он спас жизнь вам обоим (хотя ни одному из вас не грозила ни малейшая опасность), и клянусь, я гордилась своим полом, так очаровательно это было сделано, и стыдилась за него, потому что причина была такой пустячной.
Уверяю вас, едва услышав ее мольбы, прокурор совершенно протрезвел, так как обнаружил, что юная девушка разгадала его сокровенные помыслы и теперь они стали известны самой своенравной из его дочерей.
Но тут мы обе принялись за него и повели дело в открытую.
Когда моим папенькой руководят, то есть когда им руковожу я, ему нет равных.
-- Он был очень добр ко мне, -- сказал я.
-- И к Кэтрин тоже, уж об этом я позаботилась, -- сказала она.
-- И она просила за меня! -- воскликнул я.
-- Просила, да еще как трогательно, -- сказала мисс Грант. -- Не стану повторять вам ее слова, вы, мне кажется, и без того слишком зазнаетесь.
-- Да вознаградит ее за это бог! -- вскричал я.
-- Да вознаградит он ее мистером Дэвидом Бэлфуром, не так ли? -- присовокупила она.
-- Вы ко мне чудовищно несправедливы! -- вскричал я. -- Меня дрожь охватывает при мысли, в каких она была жестоких руках.
Неужели вы думаете, что я мог так о себе возомнить только потому, что она просила сохранить мне жизнь?
Да она сделала бы то же самое для новорожденного щенка.
Если хотите знать, у меня есть другое, гораздо более веское основание гордиться собой.
Она поцеловала вот эту руку.
Да, поцеловала.
А почему? Потому что думала, будто я отчаянный храбрец и иду на смерть.
Конечно, она сделала это не из любви ко мне, и мне незачем говорить это вам, которая не может смотреть на меня без смеха.
Это было сделано из преклонения перед храбростью, хотя, конечно, она ошибалась.
Думается мне, кроме меня и бедного принца Чарли, Катриона никому не оказывала такой чести.
Разве это не сделало меня богом? И думаете, сердце мое не трепещет при воспоминании об этом?
-- Да, я часто смеюсь над вами даже вопреки приличию, -- согласилась она. -- Но вот что я вам скажу: если вы так о ней говорите, у вас есть искра надежды.
-- У меня? -- воскликнул я. -- Да мне никогда не осмелиться!
Я могу сказать все это вам, мисс Грант, мне все равно, что вы обо мне думаете.
Но ей... Никогда в жизни!
-- Мне кажется, у вас самый твердый лоб во всей Шотландии, -- сказала она.
-- Правда, он довольно твердый, -- ответил я, потупившись.
-- Бедняжка Катриона! -- воскликнула мисс Грант.
Я только пялил на нее глаза; теперь-то я прекрасно понимаю, к чему она клонила (и, быть может, нахожу этому некоторое оправдание), но я никогда не отличался сообразительностью в таких двусмысленных разговорах.
-- Мистер Дэвид, -- сказала она, -- меня мучит совесть, но, видно, мне придется говорить за вас.
Она должна знать, что вы поспешили к ней, как только услышали, что она в тюрьме. Она должна знать, что ради нее вы даже отказались от еды. И о нашем разговоре она узнает ровно столько, сколько я сочту возможным для столь юной и неискушенной девицы.
Поверьте мне, это сослужит вам гораздо лучшую службу, чем вы могли бы сослужить себе сами, потому что она не заметит, какой у вас твердый лоб.
-- Так вы знаете, где она? -- воскликнул я.
-- Разумеется, мистер Дэвид, только этого я вам никогда не открою, -- отвечала она.
-- Но почему же? -- спросил я.
-- А потому, -- сказала она, -- что я верный Друг, в чем вы скоро убедитесь. И прежде всего я друг своему отцу.
Смею вас заверить, никакими силами и никакими мольбами вы не заставите меня сделать это, так что нечего смотреть на меня телячьими глазами. А пока желаю Вашему Дэвидбэлфурству всего наилучшего.
-- Еще одно слово! -- воскликнул я. -- Есть одна вещь, которую непременно надо объяснить, иначе мы с ней оба погибли.
-- Ну, говорите, только покороче, -- сказала она. -- Я и так уже потратила на вас полдня.
-- Миледи Аллардайс считает... -- начал я. -- Она думает... она полагает... что это я похитил Катриону.