В жизни не видала такой полоумной, не может же человек говорить то да, то нет.
Что ж, она была вдова, а вдовы все плохие.
-- Катриона! -- сказал я. -- С чего вы это взяли?
-- Сама не знаю, -- ответила она. -- Так мне подсказывает сердце.
Выйти замуж во второй раз! Фу!
Но такая уж она была -- вышла вторым браком за моего дядю Робина, некоторое время ходила с ним в церковь и на рынок, а потом ей это надоело или подруги отговорили ее, а может, ей стало стыдно. Ну и она сбежала обратно к своим, сказала, будто мы держали ее силой, и еще много всего, я вам и повторить не решусь.
С тех пор я стала плохо думать о женщинах.
Ну, а потом моего отца Джемса Мора посадили в тюрьму, и остальное вы знаете не хуже меня.
-- И у вас никогда не было друзей? -- спросил я.
-- Нет, -- ответила она. -- В горах я водила компанию с несколькими девушками, но дружбой это не назовешь.
-- Ну, а мне и вовсе рассказывать не о чем, -- сказал я. -- У меня никогда не было друга, пока я не встретил вас.
-- А как же храбрый мистер Стюарт? -- спросила она.
-- Ах да, я о нем позабыл, -- сказал я. -- Но ведь он мужчина, а это -- совсем другое дело.
-- Да, пожалуй, -- согласилась она. -- Ну конечно же, это -- совсем другое дело.
-- И был еще один человек, -- сказал я. -- Сперва я считал его своим другом, но потом разочаровался.
Катриона спросила, кто же она такая.
-- Это он, а не она, -- ответил я. -- Мы с ним были лучшими учениками в школе у моего отца и думали, что горячо любим друг друга.
А потом он уехал в Глазго, поступил служить в торговый дом, который принадлежал сыну его троюродного брата, и прислал мне оттуда с оказией несколько писем, но скоро нашел себе новых друзей, и, сколько я ему ни писал, он и не думал отвечать.
Ох, Катриона, я долго сердился на весь род людской.
Нет ничего горше, чем потерять мнимого друга.
Она принялась подробно расспрашивать меня о его наружности и характере, потому что каждого из нас очень интересовало все, что касалось другого; наконец в недобрый час я вспомнил, что у меня хранятся его письма, и принес всю пачку из каюты.
-- Вот его письма, -- сказал я, -- и вообще все письма, какие я получал в жизни.
Это -- последнее, что я могу открыть вам о себе. Остальное вы знаете не хуже меня.
-- Значит, мне можно их прочесть? -- спросила она.
Я ответил, что, конечно, можно, если только ей не лень; тогда она отослала меня и сказала, что прочтет их от первого до последнего.
А в пачке, которую я ей дал, были не только письма от моего неверного друга, но и несколько писем от мистера Кемпбелла, когда он ездил в город по делам, и, поскольку я держал всю свою корреспонденцию в одном месте, коротенькая записка Катрионы, а также две записки от мисс Грант: одна, присланная на скалу Басе, а другая -- сюда, на борт судна.
Но об этих двух записках я в ту минуту и не вспомнил.
Я мог думать только о Катрионе и сам не знал, что делаю; мне было даже все равно, рядом она или нет; я заболел ею, и какой-то чудесный жар пылал в моей груди днем и ночью, во сне и наяву.
Поэтому я ушел на тупой нос корабля, пенивший волны, и не так уж спешил вернуться к ней, как могло бы показаться, -- я словно бы растягивал удовольствие.
По натуре своей я, пожалуй, не эпикуреец, но до тех пор на мою долю выпало так мало радостей в жизни, что, надеюсь, вы мне простите, если я рассказываю об этом слишком подробно.
Когда я снова подошел к ней, она вернула мне письма с такой холодностью, что сердце у меня сжалось, -- мне почудилось, что внезапно порвалась связующая нас нить.
-- Ну как, прочли? -- спросил я, и мне показалось, что голос мой прозвучал неестественно, потому что я пытался понять, что ее огорчило.
-- Вы хотели, чтобы я прочла все? -- спросила Катриона.
-- Да, -- ответил я упавшим голосом.
-- И последнее письмо тоже? -- допытывалась она.
Теперь я понял, в чем дело; но все равно я не мог ей лгать.
-- Я дал их вам все, не раздумывая, для того, чтобы вы их прочли, -- сказал я. -- Мне кажется, там нигде нет ничего плохого.
-- А я иного мнения, -- сказала она. -- Слава богу, я не такая, как вы.
Это письмо незачем было мне показывать.
Его не следовало и писать.
-- Кажется, вы говорите о вашем же друге Барбаре Грант? -- спросил я.
-- Нет ничего горше, чем потерять мнимого друга, -- сказала она, повторяя мои слова.
-- По-моему, иногда и сама дружба бывает мнимой! -- воскликнул я. -- Разве это справедливо, что вы вините меня в словах, которые капризная и взбалмошная девушка написала на клочке бумаги?
Вы сами знаете, с каким уважением я к вам относился и буду относиться всегда.
-- И все же вы показали мне это письмо! -- сказала Катриона. -- Мне не нужны такие друзья.
Я вполне могу, мистер Бэлфур, обойтись без нее... и без вас!
-- Так вот она, ваша благодарность! -- воскликнул я.
-- Я вам очень обязана, -- сказала она. -- Но прошу вас, возьмите ваши... письма.
Она чуть не задохнулась, произнося последнее слово, и оно прозвучало, как бранное.
-- Что ж, вам не придется меня упрашивать, -- сказал я, взял пачку, отошел на несколько шагов и швырнул ее далеко в море.