Догонять супругов Джебби, уехавших в Верхнюю Германию, нечего было и думать, а больше мы не знали тут никого, кроме самого капитана Сэнга.
Тем приятней нам было его дружелюбие и готовность помочь.
Он вызвался найти среди торговцев какую-нибудь хорошую, скромную семью, где Катриону приютили бы, пока "Роза" стоит под погрузкой, а потом он охотно отвезет ее назад в Лит бесплатно и сам доставит к мистеру Грегори; пока же он повел нас в трактир, открытый допоздна, и предложил поужинать, что было отнюдь не лишним.
Держался он, как я уже сказал, весьма дружелюбно, но, что меня очень удивило, все время шумел, и причина этого вскоре стала ясна.
В трактире он потребовал рейнвейна и, выпив довольно много, вскоре совершенно захмелел.
Как это бывает со всеми, и особенно с его собратьями по грубому ремеслу, во хмелю остатки здравого смысла и благопристойности его покинули; он начал так неприлично шутить над Катрионой и насмехаться над тем, какой вид у нее был, когда она прыгала в лодку, что мне оставалось только поскорей увести ее.
Она вышла из трактира, крепко прижимаясь ко мне.
-- Уведите меня отсюда, Дэвид, -- сказала она. -- Будите вы моим опекуном.
С вами я ничего не боюсь.
-- И правильно делаете, моя маленькая подружка! -- воскликнул я, тронутый до слез.
-- Куда же вы меня поведете? -- спросила она. -- Только не покидайте меня... никогда не покидайте.
-- А в самом деле, куда я вас веду? -- сказал я, останавливаясь, потому что шел, как слепой. -- Надо подумать.
Но я не покину вас, Катриона. Пусть бог покинет меня самого, пусть он ниспошлет мне самую страшную кару, если я обману вас или поступлю с вами ДУРНО.
Вместо ответа она еще крепче прижалась ко мне.
-- Вот, -- сказал я, -- самое тихое местечко, какое можно найти в этом суетливом, словно улей, городе.
Давайте сядем под тем деревом и подумаем, что делать дальше.
Дерево это (мне кажется, я никогда его не забуду) стояло у самой гавани.
Была уже ночь, но окна домов и иллюминаторы недвижных, совсем близких от нас кораблей светились; позади нас сверкал город, и над ним висел гул тысяч шагов и голосов; а у берегов было темно, и оттуда слышался лишь плеск воды под корабельными бортами.
Я расстелил на большом камне плащ и усадил Катриону; она не хотела отпускать меня, потому что все еще дрожала после недавних оскорблений, но мне нужно было поразмыслить спокойно, поэтому я высвободился и стал расхаживать перед ней взадвперед, бесшумно, как контрабандист, мучительно пытаясь найти какой-нибудь выход из положения.
Мысли мои разбегались, и вдруг я вспомнил, что в спешке забыл уплатить по счету в трактире и расплачиваться пришлось Сэнгу.
Тут я громко рассмеялся, решив, что поделом ему, и в то же время безотчетным движением ощупал карман, где у меня лежали деньги.
Скорее всего, это случилось на той улице, где женщины толкали нас и осыпали насмешками -- так или иначе кошелек исчез.
-- Мне кажется, вы сейчас думаете о чем-то очень приятном, -- сказала Катриона, видя, что я остановился.
Теперь, когда мы очутились в нелегком положении, мысли мои вдруг прояснились, и я, видя все, как через увеличительное стекло, понял, что разбираться в средствах не приходится.
У меня не осталось ни одной монетки, но в кармане лежало письмо к лейденскому торговцу; добраться же до Лейдена мы теперь могли только одним способом: пешком.
-- Катриона, -- сказал я. -- Я знаю, вы храбрая и, надеюсь, сильная девушка, -- можете ли вы пройти тридцать миль по ровной дороге?
Как потом выяснилось, нам надо было пройти едва две трети этого пути, но в ту минуту мне казалось, что именно таково было расстояние до Лейдена.
-- Дэвид, -- сказала она, -- если вы будете рядом, я пойду куда угодно и сделаю что угодно.
Но мне страшно.
Не бросайте меня в этой ужасной стране одну, и я на все готова.
-- Тогда в путь, и будем идти всю ночь, -- предложил я.
-- Я сделаю все, что вы скажете, -- отвечала она, -- и не стану ни о чем спрашивать.
Я поступила дурно, заплатила вам за добро черной неблагодарностью, но теперь я буду вам во всем повиноваться!
И я согласна, что мисс Барбара Грант лучше всех на свете, -- добавила она. -- Разве могла она вас отвергнуть!
Я ровным счетом ничего не понял; но мне и без того хватало забот, и всего важней было выбраться из города на лейденскую дорогу.
Это оказалось нелегким делом; только в час или в два ночи нам удалось ее найти.
Когда мы оставили дома позади, на небе не было ни луны, ни звезд, по которым мы могли бы определять направление, -- только белая полоса дороги да темные деревья по обе стороны.
Идти было очень трудно еще и потому, что перед рассветом вдруг ударил сильный мороз и дорога обледенела.
-- Ну, Катриона, -- сказал я, -- теперь мы с вами как принц и принцесса из тех шотландских сказок, которые вы мне рассказывали.
Скоро мы увидим "семь долин, семь равнин и семь горных озер". (Эта неизменная присказка мне хорошо запомнилась.)
-- Да, но ведь здесь же нет ни долин, ни гор! -- сказала она. -- Хотя эти равнины и деревья, правда, очень красивы.
Но все-таки наш горный край лучше.
-- Если бы мы могли сказать то же самое о наших людях, -- отозвался я, вспоминая Спротта, Сэнга да и самого Джемса Мора.
-- Я никогда не стала бы плохо говорить о родине моего друга, -- сказала она так многозначительно, что мне показалось, будто я вижу в темноте выражение ее лица.
Я чуть не задохнулся от стыда и едва не упал на смутно чернеющий лед.
-- Не знаю, как по-вашему, Катриона, -- сказал я, несколько придя в себя, -- но все-таки сегодня счастливый день!
Мне совестно так говорить, потому что вас постигло столько несчастий и невзгод, но для меня это все равно был самый счастливый день в жизни.
-- Да, хороший день, ведь вы были ко мне так добры, -- сказала она.
-- И все-таки мне совестно быть счастливым, -- продолжал я, -- сейчас, когда вы бредете здесь, в темную ночь по пустынной дороге.
-- А где же мне еще быть? -- воскликнула она. -- Я ничего на свете не боюсь, когда вы рядом.