-- Значит, вы простили меня? -- спросил я.
-- Я сама должна просить у вас прощения, и если вы меня прощаете, не вспоминайте больше об этом! -- воскликнула она. -- В моем сердце нет к вам иных чувств, кроме благодарности.
Но, скажу честно, -- добавила она вдруг, -- ее я никогда не прощу.
-- Это вы опять про мисс Грант? -- спросил я. -- Да ведь вы же сами сказали, что лучше ее нет никого на свете.
-- Так оно и есть! -- сказала Катриона. -- И все равно я никогда ее не прощу.
Никогда, никогда не прощу и не хочу больше о ней слышать.
-- Ну, -- сказал я, -- ничего подобного я еще не видывал. Просто удивительно, откуда у вас такие детские капризы.
Эта молодая леди была нам обоим лучшим другом на свете, она научила нас одеваться и вести себя, ведь это заметно всякому, кто знал нас с вами раньше.
Но Катриона упрямо остановилась посреди дороги.
-- Вот что, -- сказала она. -- Если вы будете говорить о ней, я сейчас же возвращусь и город, и пускай будет надо мной воля божия!
Или, уж сделайте одолжение, поговорим о чем-нибудь другом.
Я совершенно растерялся и не знал, как быть; но тут я вспомнил, что она пропадет без моей помощи, что она принадлежит к слабому полу и совсем еще ребенок, а мне следует быть разумнее.
-- Дорогая моя, -- сказал я. -- Вы меня совсем сбили с толку, но боже избави, чтобы я как-либо совлек вас с прямого пути.
Я вовсе не намерен продолжать разговор о мисс Грант, ведь вы же сами его и начали.
Я хотел только, раз уж вы теперь под моей опекой, воспользоваться этим вам в назидание, потому что не выношу несправедливости.
Я не против вашей гордости и милой девичьей чувствительности, это вам очень к лицу. Но надо же знать меру.
-- Вы кончили? -- спросила она.
-- Кончил, -- ответил я.
-- Вот и прекрасно, -- сказала она, и мы пошли дальше, но теперь уже молча.
Жутко и неприятно было идти темной ночью, видя только тени и слыша лишь звук собственных шагов.
Сначала, мне кажется, мы в душе сердились друг на друга; но темнота, холод и тишина, которую лишь иногда нарушало петушиное пение или лай дворовых псов, вскоре сломили нашу гордость; я, во всяком случае, готов был ухватиться за всякий повод, который позволил бы мне заговорить, не уронив своего достоинства.
Перед самым рассветом пошел теплый дождь и смыл ледяную корку у нас под ногами.
Я хотел закутать Катриону в свой плащ, но она с досадой велела мне забрать его.
-- И не подумаю, -- сказал я. -- Сам я здоров, как бык, и видел всякое ненастье, а вы нежная, прекрасная девушка!
Дорогая, не хотите же вы, чтобы я сгорел со стыда!
Без дальнейших возражений она позволила мне накинуть на себя плащ; и так как было темно, я на миг задержал руку на ее плече, почти обнял ее.
-- Постарайтесь быть снисходительней к своему угу, -- сказал я.
Мне показалось, что она едва уловимо склонила голову к моей груди, но, должно быть, это мне лишь почудилось.
-- Вы такой добрый, -- сказала она.
И мы молча пошли дальше; но как все вдруг переменилось. Счастье, которое лишь теплилось в моей душе, вспыхнуло, подобно огню в камине.
Дождь перестал еще до рассвета; и, когда мы добрались до Делфта, занималось сырое утро.
По обоим берегам канала стояли живописные красные домики с островерхими кровлями; служанки, выйдя на улицу, терли и скребли каменные плиты тротуара; из сотен кухонных труб шел дым; и я почувствовал, что нам невозможно долее поститься.
-- Катриона, -- сказал я, -- надеюсь, у вас остались шиллинг и три полпенни?
-- Они нужны вам? -- спросила она и отдала мне свой кошелек. -- Жаль, что там не пять фунтов!
Но зачем вам деньги? -- А зачем мы шли пешком всю ночь, как бездомные бродяги? -- сказал я. -- Просто в этом злосчастном Роттердаме у меня украли кошелек, где были все мои деньги.
Теперь я могу в этом признаться, потому что худшее позади, но предстоит еще долгий путь, прежде чем я смогу получить деньги, и если вы не купите мне кусок хлеба, я вынужден буду поститься дальше.
Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.
В ярком утреннем свете я увидел, как она побледнела, осунулась от усталости, и сердце мое дрогнуло.
Но она только рассмеялась.
-- Вот наказание! Значит, теперь мы оба нищие? -- воскликнула она. -- Не одна я, но и вы?
Да я только об этом и мечтала!
Я буду счастлива накормить вас завтраком.
Но еще охотнее я стала бы плясать, чтобы заработать вам на хлеб!
Ведь здесь, я думаю, люди не видели наших плясок и, пожалуй, охотно заплатят за такое любопытное зрелище.
Я готов был расцеловать ее за эти слова, движимый даже не любовью, а горячим восхищением.
Когда мужчина видит мужество в женщине, это всегда согревает его душу.
Мы купили молока у какой-то крестьянки, только что приехавшей в город, а у пекаря взяли кусок превосходного горячего, душистого хлеба и стали уплетать его на ходу.
От Делфта до Гааги всего пять миль по хорошей дороге, под сенью деревьев, и по одну ее сторону лежит канал, а по другую -- живописные пастбища.
Да, идти было очень приятно.
-- Ну, Дэви, -- сказала она, -- что там ни говорите, а надо вам как-то меня пристроить.