Это дело серьезное, -- сказал клерк. -- Тогда попробую столковаться с Энди; Энди будет самый подходящий...
-- Я вижу, большая у вас работа, -- заметил я.
-- Мистер Бэлфур, ей конца нет, -- ответил Стюарт.
-- Ваш клерк назвал одно имя -- Хозисон, -- продолжал я. -- Кажется, я его знаю, это Хозисон с брига "Завет".
Вы ему доверяете?
-- Он скверно поступил с вами и Аланом, -- сказал стряпчий Стюарт, -- но вообще-то я о нем хорошего мнения.
Если уж он примет Алана на борт своего корабля на определенных условиях, то я не сомневаюсь, что он честно выполнит уговор.
Что ты скажешь, Роб?
-- Нет честнее шкипера, чем Эли, -- сказал клерк. -- Слову Эли я бы доверился, как Шевалье или самому Эпину, -- добавил он.
-- Ведь это он привез тогда доктора, верно? -- спросил стряпчий.
-- Да, он, -- подтвердил клерк.
-- И, кажется, отвез его назад? -- продолжал Стюарт.
-- Да, причем у того был полный кошель денег, -- сказал Робин. -- И Эли об этом знал.
-- Как видно, человека с первого взгляда не раскусишь, -- сказал я.
-- Вот об этом-то я и забыл, когда вы ко мне вошли, мистер Бэлфур, -- сказал стряпчий.
ГЛАВА III. Я ИДУ В ПИЛРИГ
На следующее утро, едва я проснулся в своем новом жилище, как тотчас же вскочил и надел свое новое платье; и едва проглотил завтрак, как сразу же отправился навстречу новым приключениям.
Теперь можно было надеяться, что с Аланом будет все благополучно, но спасение Джемса -- дело куда более трудное, и я невольно опасался, что это предприятие обойдется мне чересчур дорого, как утверждали все, с кем я делился своими планами.
Похоже, что я вскарабкался на вершину горы только затем, чтобы броситься вниз; я прошел через множество суровых испытаний, достиг богатства, признания своих прав, возможности носить городскую одежду и шпагу на боку, и все это лишь затем, чтобы в конце концов совершить самоубийство, причем самоубийство наихудшего рода: то есть дать себя повесить по указу короля.
"Ради чего я это делаю?" -- спрашивал я себя, шагая по Хай-стрит и свернув затем к северу по Ли-Уинд.
Сначала я попробовал внушить себе, что хочу спасти Джемса Стюарта; я вспомнил его арест, рыдания его жены и сказанные мною в тот час слова, и это соображение показалось мне весьма убедительным.
Но тут же я подумал, что, в сущности, мне, Дэвиду Бэлфуру, нет (или не должно быть) никакого дела до того, умрет ли Джемс в своей постели или на виселице.
Конечно, он родня Алану; но что касается Алана, то ему лучше всего было бы где-то притаиться, и пусть костями его родича распорядятся как им угодно король, герцог Аргайлский и воронье.
Я к тому же не мог забыть, что, когда мы все вместе были в беде. Джемс не слишком заботился ни об Алане, ни обо мне.
Затем мне пришло в голову, что я действую во имя справедливости: какое прекрасное слово, подумал я, и в конце концов пришел к заключению, что (поскольку мы на свое несчастье живем среди дел политических) самое главное для нас -- соблюдать справедливость; а казнь невинного человека -- это рана, нанесенная всему обществу.
Потом во мне заговорил другой голос, пристыдивший меня за то, что я вообразил себя участником этих важных событий, обозвавший меня тщеславным мальчишкой-пустозвоном, который наговорил Ранкилеру и Стюарту громких слов и теперь единственно из самолюбия старается выполнить свои хвастливые обещания.
Но мало этого, тот же голос нанес мне удар побольнее, обвинив меня в своего рода трусливой хитрости, в том, что я хочу ценою небольшого риска купить себе полную безопасность.
Да, конечно, пока я не явлюсь к Генеральному прокурору и не докажу свою непричастность к преступлению, я в любой день могу попасться на глаза Манго Кемпбеллу или помощнику шерифа, меня опознают и за шиворот втянут в эпинское убийство. И, конечно, если я дам свои показания и это кончится для меня благополучно, мне будет потом дышаться гораздо легче.
Но, обдумав этот довод, я не нашел в нем ничего постыдного.
Что касается остального, то есть два пути, думал я, и оба ведут к одному и тому же.
Если Джемса повесят, в то время, как я мог бы его спасти, это будет несправедливо; если я, наобещав так много, не сделаю ничего, я буду смешон в своих собственных глазах.
Мое бахвальство оказалось счастьем для Джемса из Глена и не таким уж несчастьем для меня, ибо теперь я обязан поступить по долгу совести.
Я ношу имя благородного джентльмена и располагаю состоянием джентльмена; худо, если окажется, что в душе я не джентльмен.
Но тут же я упрекнул себя, что так рассуждать может только язычник, и прошептал молитву, прося ниспослать мне мужества, чтобы я мог, не колеблясь, исполнить свой долг, как солдат в сражении, и остаться невредимым.
Эти мысли придали мне решимости, хотя я нисколько не закрывал глаза на грозившую мне опасность и сознавал, насколько я близок (если пойду по этому пути) к шаткой лесенке под виселицей.
Стояло погожее, ясное утро, но дул восточный ветер; свежий его холодок студил мне кровь и наводил на мысли об осени, о мертвых листьях, о мертвых телах, лежащих в могилах.
Мне подумалось, что если я умру сейчас, когда в моей судьбе произошел счастливый поворот, и умру к тому же за чужие грехи, то это будет делом рук самого дьявола.
На верхушке Келтонского холма бегали дети, с криками запуская бумажных змеев, хотя это время года считалось неподходящим для таких забав.
Бумажные змеи четко выделялись в синеве; я видел, как один из них высоко взлетел на ветру в небо и тут же рухнул в кусты дрока.
"Вот так и ты, Дэви", -- подумал я, глядя на него.
Путь мой лежал через Маутерский холм, мимо маленькой деревушки среди полей на его склоне.
Здесь из каждого дома доносилось гудение ткацкого станка, в садиках жужжали пчелы; соседи, стоя у своих дверей, переговаривались на незнакомом мне языке; позже я узнал, что это была Пикардия, деревня, где французские ткачи работали на Льнопрядильную Компанию.
Здесь мне указали путь на Пилриг, цель моего путешествия; пройдя немного, я увидел у дороги виселицу, на которой болтались два тела в цепях.
По обычаю вымазанные дегтем, звякая цепями, они раскачивались на ветру, а птицы с криком носились вокруг этих жутких марионеток.
Неожиданное зрелище служило как бы наглядным подтверждением моих страхов; проникаясь тоскливым чувством, я не мог оторвать от него глаз.
Я стал обходить виселицу кругом и вдруг наткнулся на зловещую древнюю старуху, которая сидела, прислонясь к столбу и что-то приговаривая, кивала, кланялась и манила меня рукой.
-- Кто они, матушка? -- спросил я, указывая на мертвецов.
-- Бог да благословит тебя, драгоценный мой! -- воскликнула она. -- Это мои милые дружки, оба были моими милыми, голубчик.
-- За что их казнили? -- спросил я.
-- Да за дело, -- сказала старуха. -- Сразу, как только я им судьбу предсказала.