Бедняжка отдохнула, чувствовала себя лучше и держалась безукоризненно, -- она взяла меня за руку и назвала братом, держась непринужденней меня самого.
Одно было неприятно: стараясь помочь мне, она выказала голландцу слишком много любезности.
И я поневоле подумал, что мисс Бэлфур вдруг преодолела свою застенчивость.
А тут еще разница в нашей речи.
У меня был протяжный говор жителя равнин; ома же говорила, как все горцы, хоть и с некоторым английским акцентом, правда, гораздо более приятным, чем у самих англичан, и ее едва ли можно было назвать знатоком английской грамматики; таким образом, мы были слишком несхожи, чтобы счесть нас братом и сестрой.
Но молодой голландец оказался тупым и настолько бесчувственным, что даже не заметил ее красоты и вызвал этим мое презрение.
Он помог нам найти жилье и тотчас ушел, чем оказал нам еще большую услугу.
ГЛАВА XXIV. ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ КНИГИ ГЕИНЕКЦИУСА
Мы сняли верхний этаж дома, который выходил задами к каналу.
Нам отвели две смежные комнаты, и в каждой, по голландскому обычаю, был высокий, чуть не до потолка, камин; из окон открывался один и тот же вид: макушка дерева, росшего на маленьком дворике, кусочек канала, домики в голландском стиле и церковный шпиль на другом берегу.
Многочисленные колокола этой церкви звучали приятной музыкой; а в редкие ясные дни солнце светило прямо в окна обеих комнат.
Из соседнего трактира нам приносили недурную еду.
В первый вечер оба мы были очень усталые, особенно Катриона.
Мы почти не разговаривали, и, как только она поела, я велел ей лечь спать.
Наутро я первым делом написал письмо Спротту, прося прислать ее вещи, а также несколько строк Алану на адрес вождя его клана; я отправил письма и, когда подали завтрак, разбудил Катриону.
Она вышла в своем единственном платье, и я смутился, увидев на ее чулках дорожную грязь.
Как выяснилось, ее вещи могли прибыть в Лейден лишь через несколько дней, а ей было необходимо переодеться.
Сначала она ни за что не хотела согласиться на такие расходы; но я напомнил ей, что теперь она сестра богатого человека и должна достойно играть эту роль, а в первой же лавке она вошла во вкус, и глаза у нее разгорелись.
Мне приятно было видеть, как наивно и горячо она радуется покупкам.
Меня удивляло, что я и сам увлекся: мне все было мало, все казалось недостаточно красивым для нее, и я не уставал восхищаться ею в различных нарядах.
Право же, я начал понимать мисс Грант, которая столько внимания уделяла туалетам; в самом деле, одевать красивую девушку -- одно удовольствие!
Кстати говоря, голландские ситцы необычайно дешевы и хороши; но мне стыдно признаться, сколько я уплатил за чулки.
А всего я потратил на все эти прихоти -- иначе их не назовешь -- столько, что долго потом мне было совестно тратиться, и как бы в возмещение я почти ничего не купил из обстановки.
Кровати у нас были, Катриона приоделась, в комнатах хватало света, я мог ее видеть, и наше жилье казалось мне просто роскошным.
Когда мы обошли все лавки, я проводил ее домой и оставил там вместе с покупками, а сам долго бродил в одиночестве и читал себе нравоучения.
Вот я приютил, можно сказать, пригрел на своей груди юную красавицу, такую неискушенную, что ее всюду подстерегают опасности.
После разговора со старым голландцем, когда мне пришлось прибегнуть ко лжи, я почувствовал, каким должно казаться со стороны мое поведение; а теперь, вспоминая свой недавний восторг и безрассудство, с которым я накупил столько ненужных вещей, я и сам понял, что поведение мое далеко не безупречно.
Если бы у меня действительно была сестра, думал я, разве я решился бы так выставлять ее напоказ? Но такой вопрос показался мне слишком туманным, и я поставил его поиному: доверил бы я Катриону кому бы то ни было на свете? И, ответив себе на него, я весь вспыхнул.
Ведь если сам я поневоле попал в сомнительное положение и вовлек в него девушку, тем безупречней я должен теперь себя вести.
Без меня у нее не было бы ни крова, ни пропитания; и если я как-либо оскорблю ее чувства, уйти ей некуда.
Я хозяин дома и ее покровитель; а поскольку у меня нет на это прав, тем менее будет мне простительно, если я воспользуюсь этим, пусть даже с самыми чистыми намерениями; ведь этот удобный для меня случай, которого ни один разумный отец не допустил бы даже на миг, самые чистые намерения делал бесчестными.
Я понимал, что должен быть с Катрионой весьма сдержанным, и, однако же, не сверх меры: ведь если мне нельзя добиваться ее благосклонности, то я обязан всегда быть радушным хозяином.
И, разумеется, тут необходимы такт и деликатность, едва ли свойственные моему возрасту.
Но я безрассудно взялся за опасное дело, и теперь у меня был только один выход -- держать себя достойно, пока весь этот клубок не распутается.
Я составил себе свод правил поведения и молил бога дать мне силы соблюсти эти правила, а кроме того, приобрел вполне земное средство -- учебник юриспруденции.
Больше я ничего не мог придумать и отбросил прочь все мрачные размышления; сразу же в голове у меня начали бродить приятные мысли, и я поспешил домой, не чуя под собою ног.
Когда я мысленно назвал это место домом и представил себе милую девушку, ждущую меня там, в четырех стенах, сердце сильней забилось у меня в груди.
Едва я вошел, начались мои мытарства.
Она бросилась мне навстречу с нескрываемой радостью.
К тому же она с головы до ног переоделась и была ослепительно хороша в купленных мною обновках; она ходила вокруг меня и низко приседала, а я должен был смотреть и восхищаться.
Кажется, я был очень неучтив и едва выдавил из себя несколько слов.
-- Что ж, -- сказала она, -- если вам не нравится мое красивое платье, поглядите, как я убрала наши комнаты.
В самом деле, комнаты были чисто подметены, и в обоих каминах пылал огонь.
Я воспользовался предлогом и напустил на себя суровость.
-- Катриона, -- сказал я, -- знайте, я вами очень недоволен. Никогда больше ничего не трогайте в моей комнате.
Пока мы здесь живем, один из нас должен быть хозяином. Эта роль подобает мне, потому что я мужчина и старший по возрасту. Вот вам мой приказ.
Она присела передо мной, и это, как всегда, получилось у нее удивительно мило.
-- Если вы будете на меня сердиться, Дэви, -- сказала она, -- я призову на помощь свои хорошие манеры.
Я буду вам покорна, как велит мне долг, потому что здесь все до последней мелочи принадлежит вам.
Только уж не слишком сердитесь, потому что теперь у меня никого, кроме вас, нет.