Услышав это непривычное, нежное слово, я понял, как глубоко мы пали; я поднялся и заставил встать Катриону.
-- Нет, это невозможно, -- сказал я. -- Это никак невозможно!
Ах, Кэтрин, Кэтрин! -- Я замолчал, не в силах произнести ни слова. -- Идите спать, -- вымолвил я наконец. -- Оставьте меня одного.
Она повиновалась мне, как ребенок, но вдруг остановилась в дверях.
-- Спокойной ночи, Дэви! -- сказала она.
-- Да, да, спокойной ночи, любовь моя! -- воскликнул я и в бурном порыве снова схватил ее, едва не задушив в объятиях.
Но уже через мгновение я втолкнул Катриону в ее комнату, резко захлопнул дверь и остался один.
Теперь поздно было жалеть о сделанном; я сказал заветное слово, и она знала все.
Как последний негодяй, я бесчестным путем привязал к себе эту бедняжку; она была совершенно в моих руках, такая хрупкая, беспомощная, и от меня зависело сберечь ее или погубить; но какое оружие оставалось у меня для самообороны; Гейнекциус, испытанный мой защитник, сгорел в камине, и это было знаменательно.
Меня мучило раскаяние, но все же, положа руку на сердце, я не мог обвинить себя ни в чем.
Просто немыслимо было воспротивиться ее наивной смелости или устоять перед ее слезами.
Все, что я мог бы привести в свое оправдание, только отягчало мою вину, -- так беззащитна она была и столько преимуществ давало мне мое положение.
Что же с нами теперь будет?
По-видимому, нам нельзя больше жить под одной крышей.
Но куда же мне деваться? А ей?
Коварная судьба привела нас в эту квартирку, не оставив нам выбора, хотя мы ни в чем не были повинны.
Мне вдруг пришла в голову безумная мысль жениться на ней теперь же, но в следующий же миг я с отвращением ее отбросил.
Ведь Катриона -- еще ребенок, она сама не понимает своих чувств; я захватил ее врасплох, в минуту слабости, но не вправе этим воспользоваться; я обязан не только сберечь ее доброе имя, но и оставить ей прежнюю свободу.
Я в задумчивости сидел у камина, терзаемый раскаянием, и напрасно ломал себе голову в поисках хоть какого-нибудь выхода.
К исходу второго часа ночи в камине осталось всего три тлеющих угля, наш дом спал, как и весь город, и вдруг я услышал в соседней комнате тихий плач.
Бедняжка, она думала, что я сплю; она сожалела о своей слабости, быть может, упрекала себя в нескромности (о господи!) и пыталась глухой ночью утешиться слезами.
Нежность, ожесточение, любовь, раскаяние и жалость боролись в моей душе; я решил, что обязан ее утешить.
-- Ах, постарайтесь простить меня! -- воскликнул я. -- Молю вас, постарайтесь!
Забудем это, постараемся все, все забыть!
Ответа не было, но рыдания смолкли.
Я долго еще стоял, стиснув руки; наконец от ночного холода меня пробрала дрожь, и я словно бы опомнился.
"Ты не можешь этим воспользоваться, Дэви, -- сказал я себе. -- Ложись-ка спать, будь разумен и постарайся уснуть.
Завтра ты что-нибудь придумаешь".
ГЛАВА XXV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕМСА МОРА
Поздно утром меня пробудил от беспокойного сна стук в дверь; я вскочил и, открыв ее, чуть не упал в обморок от нахлынувших на меня противоречивых и мучительных чувств: на пороге в грубом дорожном плаще и невообразимо большой шляпе с позументом стоял Джемс Мор.
Казалось, мне бы только радоваться, потому что этот человек явился как бы в ответ на мою молитву.
Ведь я до изнеможения твердил себе, что нам с Катрионой необходимо расстаться, ломал себе голову, изыскивая к этому средство.
И вот оно явилось само, но я ничуть не обрадовался.
Нельзя не принять во внимание, что, хотя приход этого человека снимал с меня бремя заботы о будущем, настоящее показалось мне тем более мрачным и зловещим; и в первый миг я, очутившись перед ним в одном белье, отскочил, словно в меня выстрелили.
-- Ну вот, -- сказал он. -- Я нашел вас, мистер Бэлфур. -- И он протянул мне большую, красивую руку, а я снова подошел к двери, словно решился преградить ему путь, и не без колебания ответил на его рукопожатие. -- Просто удивительно, как наши пути сходятся, -- продолжал он. -- Я должен извиниться перед вами за бесцеремонное вторжение, так уж все получилось, потому что я положился на этого лицемера Престонгрэнджа.
Мне стыдно признаться вам, что я поверил крючкотвору. -- Он легкомысленно пожал плечами, будто заправский француз. -- Но право же, этот человек умеет к себе расположить, -- сказал он. -- Итак, оказывается, вы благородно помогли моей дочери. Меня послали к вам, когда я стал ее разыскивать.
-- Мне кажется, сэр, -- с трудом выдавил я из себя, -- нам необходимо объясниться.
-- Что-нибудь неладно? -- спросил он. -- Мой доверенный мистер Спротт...
-- Ради бога, говорите потише! -- перебил я. -- Она не должна ничего слышать, пока мы с вами не объяснимся.
-- Разве она здесь? -- вскричал Джемс.
-- Вот за этой дверью, в соседней комнате, -- ответил я.
-- И вы живете с ней вдвоем? -- спросил он.
-- А кто еще стал бы жить с нами? -- воскликнул я.
Справедливость требует признать, что он все-таки побледнел.
-- Это довольно странно... -- пробормотал Джемс, -- довольно странное обстоятельство.
Вы правы, нам надо объясниться.
С этими словами он прошел мимо меня, и надо сказать, в этот миг старый бродяга был исполнен достоинства.
Только теперь он окинул взглядом мою комнату, и сам я увидел ее, так сказать, его глазами.
Утреннее солнце освещало ее сквозь оконное стекло; здесь были только кровать, сундук, тазик для умывания, разбросанная в беспорядке одежда и холодный камин; без сомнения, комната выглядела неприютной и пустой, это было нищенское жилье, меньше всего подходившее для молодой леди.
В тот же миг я вспомнил о нарядах, которые накупил для Катрионы, и подумал, что это соседство бедности и расточительства должно выглядеть прескверно.