-- Сэр, -- сказал он, -- когда мне делают такое предложение от чистого сердца, я считаю за честь ответить с таким же чистосердечием.
Вашу руку, мистер Дэвид. Я глубоко уважаю таких людей, как вы: вы из тех, от кого благородный человек может принять одолжение, и довольно об этом.
Я старый солдат, -- продолжал он, с явным отвращением оглядывая мою комнату, -- и вам нечего бояться, что я буду для вас в тягость.
Я слишком часто ел, сидя на краю придорожной канавы, пил из лужи и не имел иного крова над головой, кроме ненастного неба.
-- Кстати, обычно в этот час нам приносят завтрак, -- заметил я. -- Пожалуй, я зайду в трактир, велю приготовить завтрак на троих и подать его на час позже обычного, а вы тем временем поговорите с дочерью.
Мне показалось, что при этом ноздри его дрогнули.
-- Целый час? -- сказал он. -- Это, пожалуй, слишком много.
Вполне достаточно и получаса, мистер Дэвид, или, скажем, двадцати минут.
Кстати, -- добавил он, удерживая меня за рукав, -- что вы пьете по утрам: эль или вино?
-- Откровенно говоря, сэр, я не пью ничего, кроме простой холодной воды, -- ответил я.
-- Ай-ай, -- сказал он, -- да ведь этак вы совсем испортите себе желудок, поверьте старому вояке.
Конечно, простое деревенское вино, какое пьют у вас на родине, полезнее всего, да только здесь его не достанешь, так что рейнское или белое бургундское будет, пожалуй, лучше всего.
-- Я позабочусь о том, чтобы вам принесли вина, -- сказал я.
-- Превосходно! -- воскликнул Джемс. -- Мы еще сделаем из вас мужчину, мистер Дэвид.
К этому времени я уже больше не питал к нему неприязни, и у меня лишь мелькнула странная мысль о том, какой тесть из него получится. Главная моя забота была о его дочери, которую нужно было как-то предупредить о его приходе.
Я подошел к двери, постучал и крикнул:
-- Мисс Драммонд, вот наконец-то приехал ваш отец!
Затем я отправился в трактир, сильно повредив себе этими словами.
ГЛАВА XXVI. ВТРОЕМ
Предоставляю другим судить, так ли уж я виноват или скорее заслуживаю жалости.
Но когда я имею дело с женщинами, моя проницательность, вообще-то довольно острая, мне изменяет.
Конечно, в тот миг, когда я разбудил Катриону, я думал главным образом о том, какое впечатление это произведет на Джемса Мора; и когда я вернулся и мы все трое сели завтракать, я тоже держался с девушкой почтительно и отчужденно, и мне до сих пор кажется, что это было самое разумное.
Ее отец усомнился в чистоте моих дружеских чувств к ней, и я должен был прежде всего рассеять его сомнения.
Но и у Катрионы есть оправдание.
Только накануне нас обоих охватил порыв любви и нежности, мы держали друг друга в объятиях; потом я грубо оттолкнул ее от себя; я взывал к ней среди ночи из другой комнаты; долгие часы она провела без сна, в слезах и, уж наверно, думала обо мне.
И вот в довершение всего я разбудил ее, назвав мисс Драммонд, от чего она успела отвыкнуть, а теперь держался с нею отчужденно и почтительно и ввел ее в совершеннейшее заблуждение относительно моих истинных чувств; она поняла все это превратно и вообразила, будто я раскаиваюсь и намерен отступить!
Вся беда вот в чем: я с той самой минуты, как завидел огромную шляпу Джемса Мора, думал только о нем, о его приезде и его подозрениях, Катриона же была безразлична ко всему этому, можно сказать, едва это замечала -- все ее мысли и поступки связывались -- с тем, что произошло между нами накануне.
Отчасти это объяснялось ее наивностью и смелостью; отчасти же тем, что Джемс Мор, то ли потому, что он ничего не добился в разговоре со мной, то ли предпочитая помалкивать после моего приглашения, не сказал ей об этом ни слова.
И за завтраком оказалось, что мы совершенно не поняли друг друга.
Я ждал, что она наденет старое свое платье; она же, словно забыв о присутствии отца, нарядилась во все лучшее, что я купил для нее и что, как она знала (или предполагала), мне особенно нравилось.
Я ждал, что она вслед за мной притворится отчужденной и будет держаться как можно осторожней и суше; она же была исполнена самых бурных чувств, глаза ее сияли, она произносила мое имя с проникновенной нежностью, то и дело вспоминала мои слова или желания, предупредительно, как жена, у которой нечиста совесть.
Но это длилось недолго.
Увидев, что она так пренебрегает собственными интересами, которые я сам подверг опасности, но теперь пытался оградить, я подал ей пример и удвоил свою холодность.
Чем дальше она заходила, тем упорней я отступал; чем непринужденней она держалась, тем учтивей и почтительней становился я, так что даже ее отец, не будь он так поглощен едой, мог бы заметить эту разницу.
А потом вдруг она совершенно переменилась, и я с немалым облегчением решил, что она наконец поняла мои намеки.
Весь день я был на лекциях, а потом искал себе новое жилье; с раскаянием думая, что приближается час нашей обычной прогулки, я все-таки радовался, что руки у меня развязаны, потому что девушка снова под надежной опекой, отец ее доволен или по крайней мере смирился, а сам я могу честно и открыто добиваться ее любви.
За ужином, как всегда, больше всех говорил Джемс Мор.
Надо признать, говорить он умел, хотя ни одному его слову нельзя было верить.
Но вскоре я расскажу о нем подробнее.
После ужина он встал, надел плащ и, глядя (как мне казалось) на меня, сказал, что ему надо идти по делам.
Я принял это как намек, что мне тоже пора уходить, и встал; но Катриона, которая едва поздоровалась со мной, когда я пришел, смотрела на меня широко открытыми глазами, словно просила, чтобы я остался.
Я стоял между ними, чувствуя себя как рыба, выброшенная из воды, и переводил взгляд с одного на другую; оба словно не замечали меня: она опустила глаза в пол, а он застегивал плащ, и от этого мое замешательство возросло еще больше.
Притворное спокойствие Катрионы означало, что в ней кипит негодование, которое вот-вот вырвется наружу.
Безразличие Джемса встревожило меня еще больше: я был уверен, что надвигается гроза, и, полагая, что главная опасность таится в Джемсе Море, я повернулся к нему и, так сказать, отдался на его милость.
-- Не могу ли я быть вам полезным, мистер Драммонд? -- спросил я.
Он подавил зевок, который я опять-таки счел притворным.
-- Что ж, мистер Дэвид, -- сказал он, -- раз уж вы так любезны, что сами предлагаете, покажите мне дорогу в трактир (он сказал название), я надеюсь там найти одного боевого товарища.
Больше говорить было не о чем, и я, взяв шляпу и плащ, приготовился проводить его.
-- А ты, -- сказал он дочери, -- ложись-ка спать.
Я вернусь поздно. Кто рано ложится и рано встает, тому бог красоту и здоровье дает.