Он нежно поцеловал ее и пропустил меня в дверь первым.
Мне показалось, что он это сделал нарочно, чтобы мы с Катрионой не могли ничего сказать друг другу на прощание; но я заметил, что она не смотрела на меня, и приписал это ее страху перед Джемсом Мором.
До того трактира было довольно далеко.
По пути Джемс без умолку болтал о вещах, которые меня вовсе не интересовали, а у двери рассеянно простился со мной.
Я пошел на свою новую квартиру, где не было даже камина, чтобы согреться, и остался там наедине со своими мыслями.
Они еще были спокойны -- мне в голову не приходило, что Катриона ожесточилась против меня. Мне казалось, что мы с ней как бы связаны обетом; слишком близки мы стали друг другу, слишком пылкими словами обменялись, чтобы нам теперь разлучиться, а тем более из-за простой уловки, к которой поневоле пришлось прибегнуть.
Больше всего меня печалило, что у меня будет тесть, который мне совсем не по вкусу, и я думал о том, скоро ли мне придется поговорить с ним о некоторых щекотливых делах.
Во-первых, я краснел до корней волос, вспоминая о своей крайней молодости, и чуть ли не готов был отступить; но я знал, что, если дать отцу с дочерью уехать из Лейдена, не высказав моих чувств к ней, я могу потерять ее навсегда.
И, во-вторых, нельзя было пренебречь нашим весьма необычным положением, а также тем, что мои утренние объяснения навряд ли удовлетворили Джемса Мора, В конце концов я решил, что лучше всего повременить, но не слишком долго, и лег в свою холодную постель со спокойной душой.
На другой день, видя, что Джемс Мор не слишком доволен моей комнатой, я предложил купить кое-какую мебель; а днем, когда я пришел с носильщиками, которые несли стулья и столы, я снова застал девушку одну.
Она учтиво поздоровалась со мной, но сразу же ушла к себе и закрыла дверь.
Я сделал распоряжения, уплатил носильщикам и громким голосом отпустил их, надеясь, что она сразу же выйдет поговорить со мной.
Я подождал немного, потом постучал в дверь.
-- Катриона! -- позвал я.
Дверь отворилась мгновенно, прежде чем я успел произнести ее имя: должно быть, она стояла у порога и прислушивалась.
Некоторое время она молчала, но лицо у нее было такое, что я и описать не берусь; казалось, ее постигло страшное несчастье.
-- Разве мы и сегодня не пойдем гулять? -- спросил я, запинаясь.
-- Премного вам благодарна, -- сказала она. -- Теперь, когда приехал мой отец, эти прогулки мне ни к чему.
-- Но, кажется, он ушел и оставил вас одну, -- сказал я.
-- А мне кажется, это дурно -- так говорить со мной, -- отвечала она.
-- У меня не было дурных намерений, -- отвечал я. -- Но что вас огорчает, Катриона?
Чем я вас обидел, почему вы отворачиваетесь от меня?
-- Я вовсе от вас не отворачиваюсь, -- сказала она, тщательно подбирая слова. -- Я всегда буду благодарна другу, который делал мне добро. И всегда останусь ему другом во всем.
Но теперь, когда вернулся мой отец Джемс Мор, многое переменилось, и мне кажется, некоторые слова и поступки лучше забыть.
Но я всегда останусь вам другом, и если бы не все это... если бы...
Но вам ведь это безразлично!
И все равно я не хочу, чтобы вы слишком строго судили меня.
Вы правду сказали, я слишком молода, мне бесполезно давать советы, и, надеюсь, вы не забудете, что я еще ребенок.
Только все равно я не хочу потерять вашу дружбу.
Начав говорить, она была бледна как смерть, но, прежде чем она кончила, лицо ее раскраснелось, и не только ее слова, но и лицо и дрожащие руки как бы молили о снисходительности.
И я впервые понял, как ужасно я поступил: ведь я поставил бедную девочку в столь тяжкое положение, воспользовавшись ее минутной слабостью, которой она теперь стыдилась.
-- Мисс Драммонд, -- начал я, но запнулся и снова повторил это обращение. -- Ах, если б вы могли читать в моем сердце! -- воскликнул я. -- Вы прочли бы там, что уважение мое к вам ничуть не меньше прежнего.
Я бы даже сказал, что оно стало больше, но это попросту невозможно.
Просто мы совершили ошибку, и вот ее неизбежные плоды, и чем меньше мы станем говорить об этом, тем лучше.
Клянусь, я больше никогда ни единым словом не обмолвлюсь о том, как мы тут жили. Я поклялся бы, что даже не вспомню об этом, но это воспоминание всегда будет мне дорого.
И я вам такой верный друг, что готов за вас умереть.
-- Благодарю вас, -- сказала она.
Мы постояли немного молча, и я почувствовал острую жалость к себе, которую не мог побороть: все мои мечты так безнадежно рухнули, любовь моя осталась безответной, и опять, как прежде, я один на свете.
-- Что ж, -- сказал я, -- без сомнения, мы всегда будем друзьями.
Но в то же время мы с вами прощаемся... Да, все же мы прощаемся... Я сохраню дружбу с мисс Драммонд, но навеки прощаюсь с моей Катрионой.
Я взглянул на нее; глаза мои застилал туман, но мне показалось, что она вдруг стала словно выше ростом и вся засветилась; и тут я, видно, совсем потерял голову, потому что выкрикнул ее имя и шагнул к ней, простирая руки.
Она отшатнулась, словно от удара, и вся вспыхнула, а я весь похолодел, терзаемый раскаянием и жалостью.
Я не нашел слов, чтобы оправдаться, а лишь низко поклонился ей и вышел из дома; душа моя разрывалась на части.
Дней пять прошло без каких-либо перемен.
Я видел ее лишь мельком, за столом, и то, разумеется, в присутствии Джемса Мора.
Если же мы хоть на миг оставались одни, я считал своим долгом держаться холодно, окружая ее почтительным вниманием, потому что не мог забыть, как она отшатнулась и покраснела; эта сцена неотступно стояла у меня перед глазами, и мне было так жалко девушку, что никакими словами не выразить.
И себя мне тоже было жалко, это само собой разумеется, -- ведь я в несколько секунд, можно сказать, потерял все, что имел; но, право же, я жалел девушку не меньше, чем себя, и даже нисколько на нее не сердился, разве только иногда, под влиянием случайного порыва.
Она правду сказала -- ведь она еще совсем ребенок, с ней обошлись несправедливо, и если она обманула себя и меня, то иного нельзя было и ожидать.
К тому же она была теперь очень одинока.
Ее отец, когда оставался дома, бывал с ней очень нежен; но его часто занимали всякие дела и развлечения, он покидал ее без зазрения совести, не сказав ни слова, и целые дни проводил в трактирах, едва у него заводились деньги, что бывало довольно часто, хотя я не мог понять, откуда он их берет; в эти несколько дней он однажды даже не пришел к ужину, и нам с Катрионой пришлось сесть за стол без него.