Я сам буду говорить и решать за нас обоих. И прошу вас понять, что я не только не позволю навязать себе жену, но и ей -- мужа.
Он глядел на меня с яростью, видимо, не знал, что делать.
-- Таково мое решение, -- заключил я. -- Я буду счастлив обвенчаться с мисс Драммонд, если она того пожелает.
Но если это хоть в малой мере противоречит ее воле, чего у меня есть причины опасаться, я никогда на ней не женюсь.
-- Ну, ну, -- сказал он, -- все это пустяки.
Как только она вернется, я ее порасспрошу и надеюсь успокоить вас...
Но я снова прервал его:
-- Никакого вмешательства с вашей стороны, мистер Драммонд, иначе я отказываюсь, и вам придется искать другого супруга для своей дочери, -- сказал я. -- Все сделаю я сам, и я же буду единственным судьей.
Мне необходимо знать все доподлинно, причем никто не должен в это вмешиваться, и вы меньше всех.
-- Клянусь честью, сэр! -- воскликнул он. -- Да кто вы такой, чтобы быть судьей?
-- Жених, если не ошибаюсь, -- сказал я.
-- Бросьте свои увертки! -- воскликнул он. -- Вы не хотите считаться с обстоятельствами.
У моей дочери не осталось выбора.
Ее честь погублена.
-- Прошу прощения, -- сказал я, -- этого не случится, если мы трое будем держать дело в тайне.
-- Но кто мне за это поручится? -- воскликнул он. -- Неужели я допущу, чтобы доброе имя моей дочери зависело от случая?
-- Вам следовало подумать об этом гораздо раньше, -- сказал я, -- прежде чем вы по своему небрежению потеряли ее, а не теперь, когда уже поздно.
Я отказываюсь нести какую-либо ответственность за ваше равнодушие к ней, и никто на свете меня не запугает.
Я решился твердо и, что бы ни было, не отступлю от своего решения ни на волос.
Мы вместе дождемся ее возвращения, а потом я поговорю с ней наедине, и не пытайтесь повлиять на нее словом или взглядом.
Если я уверюсь, что она согласна выйти за меня, прекрасно. Если же нет, я ни за что на это не пойду.
Он вскочил как ужаленный.
-- Вам меня не провести! -- воскликнул он. -- Вы хотите заставить ее отказаться!
-- Может быть, да, а может быть, и нет, -- отвечал я. -- Во всяком случае, так я решил.
-- А если я не соглашусь? -- вскричал он.
-- Тогда, мистер Драммонд, один из нас должен будет перерезать другому глотку, -- сказал я.
Джемс был рослый, с длинными руками (даже длиннее, чем у его отца), славился своим искусством владеть оружием, и я сказал это не без трепета; притом ведь он был отцом Катрионы.
Но я напрасно тревожился.
После того, как он увидел мое убогое жилье и я отказал ему в деньгах -- новые платья своей дочери он, по-видимому, не заметил, -- он был совершенно убежден, что я беден.
Неожиданная весть о моем наследстве убедила его в ошибке, и теперь у него была только одна заветная цель, к которой он так стремился, что, думается мне, предпочел бы что угодно, лишь бы не быть вынужденным встать на другой путь -- драться.
Он еще немного поспорил со мной, пока я наконец не нашел довод, который заставил его прикусить язык.
-- Если вы так не хотите, чтобы я поговорил с мисс Драммонд наедине, -- сказал я, -- у вас, видно, есть веские причины считать, что я прав, ожидая от нее отказа.
Он забормотал что-то в оправдание.
-- Но мы оба горячимся, -- добавил я, -- так что, пожалуй, нам благоразумнее всего помолчать.
После этого мы сидели молча, пока не вернулась Катриона, и, если бы кто-нибудь мог нас видеть, эта картина, вероятно, показалась бы ему очень смешной.
ГЛАВА XXVIII,. В КОТОРОЙ Я ОСТАЮСЬ ОДИН
Я открыл Катрионе дверь и остановил ее на пороге.
-- Ваш отец велит нам с вами пойти погулять, -- сказал я.
Она взглянула на Джемса Мора, он кивнул, и она, как хорошо обученный солдат, повернулась и последовала за мной.
Мы пошли обычной дорогой, которой часто ходили вместе, когда были так счастливы, что невозможно передать словами.
Я держался на полшага позади, чтобы незаметно следить за ней.
Стук ее башмачков по мостовой звучал так мило и печально; и я подумал: как странно, что я иду меж двух судеб, одинаково близко от обеих, не зная, слышу ли я эти шаги в последний раз или же мы с Катрионой будем вместе до тех пор, пока смерть нас не разлучит.
Она избегала смотреть на меня и шла все прямо, словно догадывалась о том, что произойдет.
Я чувствовал, что надо заговорить, пока мужество не покинуло меня окончательно, но не знал, с чего начать.
В этом невыносимом положении, когда Катриону, можно сказать, навязали мне и она уже однажды молила меня о снисходительности, всякая попытка повлиять на ее решение была бы нечестной; но совсем избежать этого тоже было нельзя, это походило бы на бездушие.
Я колебался между этими двумя крайностями и готов был кусать себе пальцы; а когда я наконец решился заговорить, то начал едва ли не наобум.
-- Катриона, -- сказал я, -- сейчас я в очень трудном положении. Или, вернее, мы оба в трудном положении. И я буду вам очень признателен, если вы пообещаете, что дадите мне высказать все до конца и не станете меня перебивать, пока я не кончу.
Она обещала без лишних слов.
-- Так вот, -- сказал я, -- мне нелегко говорить, и я прекрасно знаю, что не имею права заводить речь об этом.
После того, что произошло между нами в пятницу, у меня нет такого права.