Два шотландских шиллинга и ни чуточки больше, и вот два славных красавчика за это болтаются на веревке.
Они их отняли у мальчишки из Броутона.
-- Да! -- сказал я себе, а не сумасшедшей старухе. -- Неужели они поплатились жизнью за такой пустяк?
Вот уж поистине полный проигрыш!
-- Дай твою руку, голубчик, -- бормотала старуха, -- дай, я предскажу твою судьбу.
-- Не надо, матушка, -- ответил я. -- Пока что я и сам ее вижу.
Нехорошо заглядывать слишком далеко вперед.
-- Твоя судьба у тебя на лбу написана, -- продолжала старуха. -- Есть у тебя славная девушка с блестящими глазками, и есть маленький человек в коричневой одежде, и большой человек в пудреном парике, а поперек твоей дороги, миленький мой, лежит тень виселицы.
Покажи руку, голубочек, и старая Меррен расскажет тебе все, как есть.
Два случайных совпадения -- Алан и дочь Джемса Мора! -- поразили меня так сильно, что, швырнув этому страшному существу полпенни, я бросился прочь, а старуха все так же сидела под качающимися тенями повешенных и играла монеткой.
Идти по мощенной щебнем Лит-Уокской дороге было бы гораздо приятнее, если бы не эта встреча.
Древний вал тянулся между полей -- я никогда еще не видел столь тщательно возделанной земли; кроме того, мне было отрадно снова очутиться в деревенской глуши; но в ушах у меня звенели кандалы на виселице, перед глазами мелькали ужимки и гримасы старой ведьмы, и мысль о повешенных преследовала меня, словно дурной сон.
Быть повешенным -- страшная участь; а что привело человека на виселицу -- два ли шотландских шиллинга или, как сказал мистер Стюарт, чувство долга, то, если он закован в цепи, вымазан дегтем и повешен, разница не очень велика.
Вот так же может висеть и Дэвид Бэлфур, и какие-то юнцы, проходя мимо по своим делам, мельком подумают о нем и забудут, а старая полоумная ведьма будет сидеть у столба и предсказывать им судьбу, а чистенькие красивые девушки мимоходом взглянут, отвернутся и заткнут носик.
Я представлял себе их очень ясно -- у них серые глаза и шарфы цвета Драммондов на шляпках.
Я был сильно подавлен всем этим, но решимость моя ничуть не ослабела, когда я увидел перед собой Пилриг, приветливый дом с остроконечной кровлей, стоявший у дороги среди живописных молодых деревьев.
У дверей стояла оседланная лошадь хозяина; он принял меня в своем кабинете, среди множества ученых книг и музыкальных инструментов, ибо он был не только серьезным философом, но и неплохим музыкантом.
Он сердечно поздоровался со мной и, прочитав письмо Ранкилера, любезно сказал, что он к моим услугам.
-- Но что же, родич мой Дэвид, -- ведь мы с вами, оказывается, двоюродная родня? что же я могу для вас сделать?
Написать Престонгрэнджу?
Разумеется, это мне нетрудно.
Но что я должен написать?
-- Мистер Бэлфур, -- сказал я, -- если бы я поведал вам всю свою историю с начала до конца, то мне думается -- и мистер Ранкилер того же мнения, -- что вам она пришлась бы не по душе.
-- Очень прискорбно слышать это от родственника, -- сказал он.
-- Поверьте, я не заслужил этих слов, мистер Бэлфур, -- сказал я. -- На мне нет такой вины, которая была бы прискорбна для меня, а из-за меня и для вас -- разве только обыкновенные человеческие слабости.
"Первородный грех Адама, недостаток прирожденной праведности и испорченность моей натуры" -- вот мои грехи, но меня научили, где искать помощи, -- добавил я, так как, глядя на этого человека, решил, что произведу на него лучшее впечатление, если докажу, что знаю катехизис. -- Но если говорить о мирской чести, то против нее у меня нет больших прегрешений, и мне не в чем себя упрекнуть; а в трудное положение я попал против своей воли и, насколько я понимаю, не по своей вине.
Беда моя в том, что я оказался замешанным в сложное политическое дело, о котором, как мне говорили, вам лучше не знать.
-- Что же, отлично, мистер Дэвид, -- ответил он. -- Рад, что вы оказались таким, как описал вас Ранкилер.
А что касается политических дел, то вы совершенно правы.
Я стараюсь быть вне всяких подозрений и держусь подальше от политики.
Одного лишь не пойму: как я могу оказать вам помощь, не зная ваших обстоятельств.
-- Сэр, -- сказал я, -- достаточно, если вы напишете его светлости Генеральному прокурору, что я молодой человек из довольно хорошего рода и с хорошим состоянием -- и то и другое, по-моему, соответствует истине.
-- Так утверждает и Ранкилер, -- сказал мистер Бэлфур, -- а это Для меня самое надежное ручательство.
-- Можно еще добавить (если вы поверите мне на слово), что я верен англиканской церкви, предан королю Георгу и в таком духе был воспитан с детства.
-- Все это вам не повредит, -- заметил мистер Бэлфур.
-- Затем, вы можете написать, что я обращаюсь к его светлости по чрезвычайно важному делу, связанному со службой его величеству и со свершением правосудия.
-- Так как вашего дела я не знаю, -- сказал мистер Бэлфур, -- то не могу судить, сколь оно значительно.
Поэтому слово "чрезвычайно" мы опустим, да и "важное" тоже.
Все остальное будет написано так, как вы сказали.
-- И еще одно, сэр, -- сказал я, невольно потрогав пальцем шею, -- мне очень хотелось бы, чтобы вы вставили словечко, которое при случае могло бы сохранить мне жизнь.
-- Жизнь? -- переспросил он. -- Сохранить вам жизнь?
Вот это мне что-то не нравится.
Если дело столь опасно, то, честно говоря, я не испытываю желания вмешиваться в него с завязанными глазами.
-- Я, пожалуй, могу объяснить его суть двумя словами, -- сказал я.
-- Да, вероятно, так будет лучше.
-- Это эпинское убийство, -- произнес я.
Мистер Бэлфур воздел руки кверху.
-- Силы небесные! -- воскликнул он.
По выражению его лица и по голосу я понял, что потерял защитника.
-- Позвольте мне объяснить... -- начал я.