Всю жизнь вы не увидите ни от одной девушки ничего, кроме презрения.
До сих пор я все терпеливо сносил, но тут не выдержал.
-- Вы не имеете права так со мной разговаривать, -- сказал я. -- Что я вам сделал плохого? Я хорошо относился к вам, я старался как мог.
И вот благодарность!
Нет, это уж слишком.
Она смотрела на меня с улыбкой, полной ненависти.
-- Трус! -- сказала она.
-- Я швырну это слово вам и вашему отцу! -- воскликнул я. -- Сегодня я бросил ему вызов, защищая вас.
И я снова вызову этого мерзкого хорька. Мне все равно, кто из нас погибнет!
Пойдемте, -- сказал я, -- вернемся в дом. С меня довольно, я хочу покончить счеты со всем вашим племенем.
Вы еще пожалеете обо мне, когда меня не станет.
Она покачала головой все с той же улыбкой, за которую я готов был ее ударить.
-- Да перестаньте вы улыбаться! -- воскликнул я. -- Сегодня я видел, как вашему распрекрасному папаше стало не до смеха.
Конечно, я не хочу сказать, что он струсил, -- добавил я поспешно. -- Но он предпочел иной путь.
-- Какой же? -- спросила она.
-- Когда я предложил ему драться...
-- Вы предложили драться Джемсу Мору? -- воскликнула она.
-- Вот именно, -- сказал я. -- Но он не очень был к этому расположен, иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали.
-- Тут что-то не так, -- сказала она. -- Говорите прямо, что произошло?
-- Он хотел заставить вас выйти за меня, -- ответил я, -- а я воспротивился.
Я сказал, что ваш выбор должен быть свободным и мне необходимо поговорить с вами наедине. Не думал я, что это будет такой разговор! "А если я не соглашусь?" -- спросил он. -- "Тогда один из нас должен будет перерезать другому глотку, -- ответил я, -- потому что я не позволю навязать юной леди мужа, а себе -- жену".
Так я и сказал, потому что считал себя вашим другом. Хорошо же вы заплатили мне за это!
Вы отказались выйти за меня замуж, и теперь ни один отец в горах Шотландии и во всем мире не принудит меня к этому браку.
Я позабочусь, чтобы вашу волю уважали, уверяю вас, как заботился об этом всегда.
Но ради простого приличия вы могли бы хоть притвориться благодарной. А я-то думал, вы меня понимаете!
Конечно, я не очень хорошо поступил с вами, но то была лишь невольная слабость.
А считать меня трусом, да еще таким трусом -- нет, моя милая, это такая клевета, что дальше некуда!
-- Дэви, но откуда же мне было знать? -- воскликнула она. -- Ах, как это ужасно!
Такие, как я и мой отец... -- Эти слова прозвучали жалобным стоном. -- Такие люди недостойны даже говорить с вами.
Ах, я готова встать перед вами на колени прямо здесь, на улице, готова целовать вам руки, только бы вы меня простили!
-- Я сохраню воспоминание о поцелуях, которые уже получил от вас! -- воскликнул я. -- О тех поцелуях, которых я жаждал и которые чего-то стоили. Не хочу, чтобы меня целовали из раскаяния.
-- Неужели вы так презираете несчастную девушку? -- сказала она. -- Вот уже сколько времени я пытаюсь вам втолковать, -- сказал я, -- чтобы вы оставили меня в покое, потому что мое сердце разбито, и как ни старайтесь, хуже мне уже не будет. Обратите лучше внимание на своего отца Джемса Мора, с которым вам еще придется хлебнуть горя.
-- Ах, -- неужели мне суждено прожить свою жизнь с таким человеком! -- воскликнула она, потом с видимым усилием овладела собой. -- Но вы больше обо мне не беспокойтесь, -- добавила она. -- Он еще не знает, на что я способна.
Он мне дорого заплатит за этот день... Очень, очень дорого.
Она повернула к дому, и я последовал за ней.
Тут она остановилась.
-- Я пойду одна, -- сказала она. -- Мне надо поговорить с ним без свидетелей.
Некоторое время я метался по улицам и твердил себе, что я стал жертвой такой несправедливости, какой еще свет не видал.
Негодование душило меня; я часто и глубоко дышал; мне казалось, что в Лейдене не хватает воздуха и грудь моя сейчас разорвется, как на дне моря.
Я остановился на углу и с минуту громко смеялся над собой, пока какой-то прохожий не оглянулся и не заставил меня опомниться.
"Ладно, -- подумал я, -- хватит мне быть глупцом, простофилей и разиней.
Пора с этим покончить.
Я получил хороший урок и не желаю больше знаться с женщинами, будь они прокляты: женщины были погибелью для мужчины от начала времен и пребудут ему погибелью до скончания века.
Бог свидетель, я был счастлив, прежде чем встретил ее. Бог свидетель, я опять буду счастлив, если больше никогда ее не увижу".
Это казалось мне главным: я хотел, чтобы они уехали.
Я был одержим желанием от них избавиться; и в голову мне заползали злорадные мысли о том, какой тяжкой сделается их жизнь, когда Дэви Бэлфур перестанет быть для них дойной коровой; и тут, к собственному моему глубочайшему удивлению, мои чувства совершенно переменились.
Я все еще негодовал, все еще ненавидел Катриону и, однако, решил, что ради самого себя должен позаботиться, чтобы она ни в чем не нуждалась.
С этой мыслью я поспешил к дому и увидел, что их вещи уже собраны и лежат у двери, а лица отца и дочери хранят следы недавней ссоры.
Катриона была словно каменная; Джемс Мор тяжело дышал, лицо его покрылось белыми пятнами, и ясно было, что ему крепко досталось.
Когда я вошел, Катриона поглядела на него в упор, гневно и выразительно, и мне показалось, что она его сейчас ударит.