Этот предостерегающий взгляд был презрительней всякого окрика, и я с удивлением увидел, что Джемс Мор повиновался.
Он, несомненно, получил изрядный нагоняй, и я понял, что в этой девушке сидит такой дьявол, о каком я и не подозревал, а в ее отце больше кротости, чем можно было подумать.
По крайней мере он назвал меня мистером Бэлфуром и произнес несколько явно затверженных фраз, но успел сказать немного, потому что едва он напыщенно возвысил голос, Катриона оборвала его.
-- Я объясню, что хочет сказать Джемс Мор, -- заявила она. -- Он хочет сказать, что мы, нищие, навязались вам и вели себя недостойно, а теперь нам стыдно за свою неблагодарность и дурное поведение.
Мы уезжаем и просим забыть о нас, но дела моего отца, по его собственной вине, до того запутаны, что мы даже уехать не можем, если вы еще раз не подадите нам милостыню.
Что ни говорите, мы нищие и нахлебники.
-- С вашего разрешения, мисс Драммонд, -- сказал я, -- мне необходимо переговорить с вашим отцом наедине.
Она ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь, не сказав ни слова и не взглянув на меня.
-- Простите ее, мистер Бэлфур, -- сказал Джемс Мор. -- У нее нет понятия о деликатности.
-- Я не намерен обсуждать это с вами, -- сказал я, -- и хочу лишь от вас отделаться.
Для этого нам придется потолковать о ваших делах.
Итак, мистер Драммонд, я следил за вами пристальнее, чем вы могли ожидать.
Я знаю, у вас были деньги, когда вы просили у меня взаймы.
Я знаю, с тех пор, как вы приехали сюда, в Лейден, вам удалось раздобыть еще денег, хотя вы скрывали это даже от своей дочери.
-- Берегитесь!
Я не стану больше терпеть издевательства! -- взорвался он. -- Вы оба мне надоели.
Что за проклятие быть отцом!
Я тут такого наслушался... -- Он умолк на полуслове. -- Сэр, вы оскорбили мое сердце отца и честного воина, -- продолжал он, приложив руку к груди, -- так что предупреждаю вас, берегитесь.
-- Если б вы потрудились дослушать до конца, -- сказал я, -- то поняли бы, что я забочусь о вашем благе.
-- Дорогой друг! -- вскричал он. -- Я знал, что могу положиться на щедрость вашей души.
-- Дадите вы мне говорить или нет? -- сказал я. -- Я лишен возможности узнать, богаты вы или бедны.
Но я полагаю, что ваши средства столь же недостаточны, сколь сомнительны их источники. А я не хочу, чтобы ваша дочь нуждалась.
Если бы я осмелился заговорить об этом с ней, можете не сомневаться, вам я ни за что не доверился бы. Ведь я знаю вас, как свои пять пальцев, и все ваши россказни для меня не более чем пустые слова.
Однако я верю, что вы по-своему все-таки любите дочь, и я вынужден удовольствоваться этой почвой для доверия, сколь бы зыбкой она ни была.
Я условился с ним, что он сообщит мне свой адрес и будет писать мне о здоровье Катрионы, а я за это стану посылать ему небольшое пособие.
Он слушал меня с жадным интересом и, когда я кончил, воскликнул:
-- Мой мальчик, мой милый сын, вот теперь я наконец тебя узнаю!
Я буду служить тебе верно, как солдат...
-- Не хочу больше этого слышать! -- сказал я. -- Вы довели меня до того, что от одного слова "солдат" меня тошнит.
Итак, мы заключили сделку. Я ухожу и вернусь через полчаса: надеюсь, к тому времени вы очистите мои комнаты.
Я дал им вдоволь времени; больше всего я боялся снова увидеть Катриону, потому что уже готов был малодушно расплакаться и разжигал в себе ожесточение, чтобы не потерять остатки достоинства.
Прошло, наверное, около часа; солнце село, узкий серп молодого месяца следовал за ним на западе по залитому багрянцем небосклону; на востоке уже загорелись звезды, и, когда я наконец вернулся к себе, мою квартиру заливали синие сумерки.
Я зажег свечу и оглядел комнаты; в первой не осталось ничего, что могло бы пробудить воспоминание об уехавших, но во второй, в углу, я увидел брошенные на полу вещи, и сердце мое чуть не выскочило из груди.
Она оставила все наряды, которые я ей подарил.
Этот удар показался мне особенно чувствительным, быть может, потому, что он был последний; я упал на сваленное в кучу платье и вел себя так глупо, что об этом лучше умолчать.
Поздно ночью, стуча зубами от холода, я кое-как собрался с духом и должен был позаботиться о себе.
Я не мог выносить вида этих злополучных платьев, лент, сорочек и чулок со стрелками; и мне было ясно, что, если я хочу вновь обрести душевное равновесие, надо избавиться от них, прежде чем наступит утро.
Первой моей мыслью было затопить камин и сжечь их; но, во-первых, я всегда терпеть не мог бессмысленного расточительства; а во-вторых, сжечь вещи, которые она носила, казалось мне кощунством.
В углу комнаты стоял шкаф, и я решил положить их туда.
Это заняло у меня много времени, потому что я очень неловко, но тщательно складывал каждую вещицу, а порой со слезами ронял их на пол.
Я совершенно измучился, устал так, словно пробежал без отдыха много миль, и все мое тело ныло, словно избитое; складывая платочек, который она часто носила на шее, я заметил, что уголок его аккуратно отрезан.
Платочек был очень красивого цвета, и я часто говорил ей об этом; я вспомнил, что однажды, когда этот платочек был на ней, я сказал в шутку, что она носит мой флаг.
Теперь в душе моей забрезжила надежда и поднялась волна нежности; но в следующий же миг я снова впал в отчаяние: отрезанный уголок был скомкан и валялся в другом углу.
Но я стал спорить сам с собой, и это вновь вернуло мне надежду.
Она отрезала уголок под влиянием детского каприза и все же сделала это с нежностью.
И нечего удивляться тому, что она отбросила лоскут; первое занимало меня больше, чем второе, и я радовался, что ей пришла в голову мысль взять что-нибудь на память обо мне, и не так уж горевал, что она выбросила эту памятку в порыве вполне понятной досады.
ГЛАВА XXIX. МЫ ВСТРЕЧАЕМСЯ В ДЮНКЕРКЕ
Итак, после их отъезда я чувствовал себя не слишком несчастным, и у меня было много приятных и светлых минут; я усердно принялся за учение и коротал время, дожидаясь приезда Алана или известия от Джемса Мора о Катрионе.
С тех пор, как мы расстались, я получил от него с Катрионой три письма.
В одном сообщалось, что они прибыли во Францию, в город Дюнкерк, откуда Джемс в скором времени уехал один по какомуто своему делу.