Он отправился в Англию, где виделся с лордом Холдернессом; и мне всегда обидно было вспоминать, что мои кровные деньги пошли на эту поездку.
Но уж если связался с чертом или с Джемсом Мором, -- пеняй на себя.
В его отсутствие подошел срок второго письма; и так как пособие высылалось ему при условии, что он будет писать аккуратно, он заранее заготовил письмо и поручил Катрионе его отправить.
Ей показалась подозрительной наша переписка, и как только он уехал, она вскрыла письмо.
Я получил, как и полагается, листок, исписанный рукой Джемса Мора:
"Дорогой сэр! Ко мне прибыл столь ценимый мною знак вашей щедрости и должен признать, что сумма соответствует уговору.
Смею вас заверить, что вся она будет потрачена на мою дочь, которая здорова и надеется, что дорогой друг не забыл ее.
Она немного грустна, но я уповаю на милость божию и уверен, что это пройдет.
Мы живем очень уединенно, утешая себя печальными песнями наших родных гор и прогулками по берегу моря, которое омывает и берега Шотландии.
Да, то были самые счастливые для меня дни, когда я лежал с пятью ранами в теле на поле у Глэдсмюира.
Я нашел здесь службу на конном заводе у одного французского аристократа, который ценит мой опыт.
Но, дорогой сэр, плата столь ничтожна, что мне просто стыдно назвать сумму, и тем необходимее присылаемые вами деньги для блага моей дочери, хотя, осмелюсь сказать, встреча со старым другом была бы еще большим благом.
Остаюсь, дорогой сэр, вашим преданным и покорным слугой Джемсом Макгрегором Драммондом".
Ниже была приписка, сделанная рукой Катрионы:
"Не верьте ему, все это ложь. К. М. Д. ".
Она не только сделала эту приписку, но, кажется, не хотела вообще отправлять письмо, потому что оно пришло гораздо позже срока и сразу же вслед за ним я получил третье. -- Тем временем приехал Алан, и его веселые рассказы скрасили мою жизнь; он представил меня своему родичу, который служил здесь в Шотландском полку, мог выпить больше того, что я считал пределом человеческих возможностей, и ничем другим не выделялся; меня приглашали на множество веселых обедов, и сам я дал их несколько, но это не рассеяло мою тоску, и мы оба (я имею в виду себя и Алана, а вовсе не его родича) много говорили о моих отношениях с Джемсом Мором и его дочерью.
Конечно, я стеснялся рассказывать подробности; и замечания, которые отпускал Алан, слушая меня, отнюдь к этому не располагали.
-- Хоть убей, ничего не пойму, -- говорил он, -- но сдается мне, все же ты свалял дурака.
Алан Брек -- человек бывалый, но что-то не припомню, чтоб я хоть краем уха слышал о такой девушке, как эта.
Всего, что ты рассказываешь, просто никак быть не могло.
Видно, Дэвид, ты тут здорово напутал.
-- Иногда мне и самому так кажется, -- сказал я.
-- И, что удивительно, ты, вижу я, ее любишь! -- сказал Алан.
-- Больше всего на свете, -- отвечал я, -- и боюсь, что буду любить до гроба.
-- Чудеса, да и только! -- заключил он.
Я показал ему письмо с припиской Катрионы.
-- Вот видишь! -- воскликнул он. -- Эта Катриона, безусловно, не лишена порядочности и, кажется, неглупа.
Ну, а Джемс Мор просто враль. Он думает только о своем брюхе да бахвалится. Однако, спору нет, он неплохо дрался при Глэдсмюире, и то, что тут написано насчет пяти ран, сущая правда.
Но вся беда в том, что он враль.
-- Понимаешь, Алан, -- сказал я, -- совесть не позволяет мне оставить девушку в таких дурных руках.
-- Да, хуже не сыщешь, -- согласился он. -- Но что будешь делать?
Так уж всегда у мужчины с женщиной, Дэви: у женщины ведь нет рассудка.
Или она любит мужчину, и тогда все идет как по маслу, или же она его терпеть не может, и тогда хоть умри, все равно ничего не выйдет.
Есть два сорта женщин: одни готовы ради тебя продать последнюю рубашку, другие даже не взглянут в твою сторону, такими уж их бог создал.
А ты, видно, совсем дурень и не можешь понять, что к чему.
-- Да, боюсь, что ты прав, -- сказал я.
-- А между тем нет ничего проще! -- воскликнул Алан. -- Я мигом обучил бы тебя этой науке. Беда только, что ты, кажется, родился слепым!
-- Но неужели ты не можешь мне помочь? -- спросил я. -- Ведь ты так искушен в этих делах.
-- Понимаешь, Дэвид, меня же здесь не было, -- сказал он. -- Я как офицер на поле боя, у которого все разведчики и дозорные слепые. Что он может знать?
Но мне все время сдается, что ты свалял дурака, и на твоем месте я бы попытался начать снова.
-- Ты и правда так думаешь, друг Алан? -- спросил я.
-- Можешь мне поверить, -- ответил он.
Третье письмо прибыло, когда мы были увлечены одним из таких разговоров, и вы сами увидите, что оно пришло в самую подходящую минуту.
Джемс лицемерно писал, что его тревожит здоровье дочери, хотя Катриона, я уверен, была совершенно здорова; он рассыпался в любезностях по моему адресу и под конец приглашал меня в Дюнкерк.
"Сейчас у вас, вероятно, гостит мой старый друг мистер Стюарт, -- писал он. -- Почему бы вам не поехать вместе с ним, когда он будет возвращаться во Францию?
Я должен сообщить мистеру Стюарту нечто весьма интересное; и, помимо этого, я буду рад встретиться со своим соратником и прославленным храбрецом.
Что же до вас, мой дорогой сэр, моя дочь и я будем счастливы принять у себя нашего благодетеля, которого она считает своим братом, а я -- сыном.
Французский аристократ оказался презренным скрягой, и я был вынужден покинуть его конный завод.
Поэтому вы найдете нас в весьма убогом жилище -- в гостинице некоего Базена, стоящей среди дюн; но здесь прохладно, и я не сомневаюсь, что мы проведем несколько приятных дней: мы с мистером Стюартом вспомним прошлое, а вы с моей дочерью будете предаваться развлечениям, подходящим вашему возрасту.
Мистера Стюарта я, во всяком случае, умоляю приехать сюда: я должен ему сообщить нечто такое, что сулит большие выгоды".